EXEMPLUM №1

(exemplum - лат. пример)

ПРЕДИСЛОВИЕ ИЛИ МУТНАЯ РЕКА СМУТНЫХ МЫСЛЕЙ, РАЗБАВЛЕННАЯ ГЕНИАЛЬНЫМ, НО ЧУЖИМ ЧЕТВЕРОСТИШЬЕМ.

Ram

Жизнь приходит в наш не самый скучный из миров, и уходит. Да простят мне ревнители высокопарный слог, но другого я не вижу, да и не хочу видеть. Уходит, чтобы прийти снова или остаться. Приходит - уходит, уходит - приходит. Туда - сюда. И мы - облаченно-обреченные жизнью, мечемся между двух факелов, зажженных неизвестным сеятелем.

Кто знает, какие страсти бушуют в душе у урода, отгородившегося и спрятавшего за ширмой внешности алчущих внутри демонов. А если этот урод силен? А если умеет летать?

Каждый должен научиться жить со своими демонами. Других нет, да и не нужно. Ответьте, Вы, скрупулезные ревнители и блюстители морали, как насчет оскорбления аморального? С Вашей, естественно с Вашей, а чьей же еще, единственно правильной и верной точки зрения. Загребай жар, таскай каштаны... Что еще? Лови пули, принимай удары и сноси пощечины чужими, естественно чужими руками. Чьими же еще.

Что случается с богами, когда выжатыми сосцами оскудевают жертвенные алтари? Сколько их было? Всех не перечесть, да и не нужно, да и кому интересно. Где вы - Великие, Могучие, Вершители и Наказатели? Ау! У-у-у. Тишина? Эхо? Или предсмертный стон... или надрывный хохот...

Кто знает.

Два факела, рубежа, линии, границы. Старт - финиш, прочерченные невидимой рукой, для которой, может быть, другая в свою очередь рисует большую жирную точку и ставит заветное: THEEND.

Миритесь со своими демонами, ибо других нет, радуйтесь жизни, ибо другой не будет, а если будет, то уж точно не эта.

Что ж, что урод, что ж, что руки по локоть в крови или рыло по самые щеки в чужом пуху. Что ж, что убийство себе подобных стало твоим ремеслом. Будущего нет. Как и прошлого. Здесь, сейчас, эта минута, всего минуту назад бывшая будущим, а через такой же промежуток времени, ушедшая в прошедшее. Кто знает, кто скажет, была ли она, да и будет ли. Что там за поворотом, излучиной, горизонтом. Темнота... свет... ничто или новый поворот.

Всех книг не перечитать, всех дорог не пройти, а всех мыслей, равно глупых, так и умных, все равно не передумать, даже будь у тебя хоть бездна времени, ибо бездна это неизмеримо мало. Или много? Кто знает? Кто скажет? Кто испытал?

Никто?

Тогда я первый. Впрочем нет, вот он и мой поворот, рубеж, черта. Встретимся там. Или не встретимся. Кто знает.

Куда уходят недодуманные мысли, недосказанные слова и недовыстраданные чувства. Вы не знаете? Я тоже. И не знаю, даже, хочу ли знать.

Будущего нет, совсем, как и прошлого. Есть вот оно. Настоящее. Да и то, достаточно зыбкое, чтобы усомниться в нем. Есть лишь акт сомнения, во всем остальном - я сомневаюсь. И даже сомневаюсь в существовании самого акта сомнения.

Есть листок с черными буковками, которые, причудливо извиваясь, складываются в слова. Точно есть. Трогаю. Потрогай и ты. Прочти. Или не читай. Растяни эту минуту, минуту реальности, минуту настоящего и сомневайся, даже в этих словах сомневайся, ибо что они как не маленькие смешные закорючки.

Воспоем мгновение. Все вместе. Хором. Кто как может, ибо жизнь человеческая, да и не только человеческая, состоит из них. От безбожья до Бога - мгновенье одно! От нуля до итога - мгновенье одно. Береги драгоценное это мгновенье: жизнь - ни мало, ни много - мгновенье одно!* (*пер. Г. Плисецкого, здесь и далее четверостишья О. Хайяма)

Примеры. Молчаливые или громко вопящие примеры, изрыгаемые, полупьяным от собственного красноречия, проповедником со старой кафедры с облупленными ангелочками по углам.

Святые, демоны, боги и люди смешались в причудливом винегрете, и лишь ложка случайного обжоры-эстета, выхватывает тот или иной понравившийся кусок. Выхватывает, чтобы отправить его в рот. Вот и весь пример, как и все люди, боги, и прочие, и им подобные.

Возрадуемся же и возуподобимся этому обжоре, протянем руку (клешню, щупальце, крыло, у кого что есть) и подхватим гроздь цветных винегретин и на несколько мгновений, отложив дела, повернем ладонь к солнцу и рассмотрим их на льющийся свет. Ну же! Все вместе...

 

 

EXEMPLUM 1.1.

 

 

Я палач. Это имя, прозвище, профессия и проклятие. В некоторых устах - это ругательство. Я не обижаюсь. Это их право. Я вообще не испытываю эмоций. Я палач и этим все сказано.

Ненавидеть, любить - привилегия людей, остальных людей. Пользуйтесь. И пользуйтесь мной. Я - палач.

Есть профессия - проститутка. Посторонние люди используют тело женщины за деньги. Иногда мне кажется, что я и есть эта проститутка. Если бы я не испытывал эмоций, то, наверное, мне было бы гадко...

Я вышел из камеры мгновенного переноса. В путевом листе конечной точкой значилась Мера. Недавно колонизированная планета с пятитысячным населением.

Встречали двое. Один - пожилой человек с огромными натруженными руками. Он, наверное, стеснялся своих рук, потому что постоянно прятал их за спину.

“Он работает руками, - взбрела в голову мысль, - а я...”

Вторым был молодой парень, почти юноша. Едва заметный пушок пробивался на пухлых, покрытых румянцем щеках. Возможно сын. Или внук.

Пожилой мужчина подошел ближе.

- Вы... палач? - он усиленно отводил глаза, стараясь не встречаться со мной взглядом.

Я молча кивнул.

- Меня зовут Михаил Волчек, - мужчина хотел, было протянуть руку, но вовремя отдернул ее и вновь спрятал ладони за спину. - Добро пожаловать на Меру.

Я с едва заметной улыбкой посмотрел на него. Нет, я не виню и не обижаюсь. Не он первый, не он последний. Вообще с некоторых пор я убежден, - жать руку при встрече - дурацкий обычай.

Мы, палачи, когда встречаемся, тоже не жмем руки. Чтобы не привыкать.

Мы стояли и молчали. Мужчина явно не знал, что сказать. Наконец он выдавил:

- Меня послали встретить вас... - он вновь замолчал, собираясь с мыслями, а я не пытался ему помочь. - Добро пожаловать на Меру.

Он это уже говорил, но я не поправил старика, ожидая, когда он подойдет к делу.

- Вы... с дороги... устали... - каждое слово с мукой выходило из горла. - В гостиницу...

- Я сюда приехал не за этим, - это были первые слова, произнесенные мной на Мере, и старик удивленно вскинул голову, как будто не предполагал, что я еще и разговариваю.

- Да, да, конечно, - он потупился еще больше. - Прошу за мной. Роберт! - на этот раз он обращался к молодому компаньону.

Мальчишка подскочил и протянул руку к саквояжу. Но я жестом отказался и двинулся вслед за сгорбленной спиной старика.

Солнце припекало вовсю, однако в оснащенном кондиционером флайере было прохладно. Под нами мелькали поля, засаженные аккуратными, геометрически правильными рядами. Чувствовалась рука человека. Везде, где бы он не появлялся, он старался все разместить, перекроить на свой вкус и лад. Впрочем, я всего-навсего палач и какое мне до этого дело.

Машину вел молодой. Старик примостился рядом на пассажирском сидении. Руки по-прежнему доставляли ему массу хлопот.

- В-вот. Это наша Мера, - заикаясь, произнес он и вновь надолго замолчал.

Мы приземлились на окраине поселка. Скорее всего, единственного на планете. Типовые для колонистов одноэтажные дома, покрытые плоскими крышами. Все одинакового серого цвета. Между домами виднелся шпиль небольшой церквушки.

Я присмотрелся - крест.

Выходит, они еще и верующие. Может, сектанты. А впрочем, какая разница.

Меня здесь ждали. У импровизированного аэродрома стояла толпа людей. Возможно, все население Меры. Мужчины, женщины, дети. Все в простых серых одеждах. У мужчин на головах светлые широкополые шляпы. У женщин - чепчики.

Дверь открылась, я собрался выходить, но старик неожиданно сильно схватил меня за руку.

- Я хочу сказать... Она моя дочь... Она совсем еще ребенок... Все может случиться... Вы понимаете... - он, наконец, набрался смелости и наши глаза встретились. У него оказались голубые радужки.

“Странно, - подумал я, - поначалу мне показалось, что они карие”. В глазах читался испуг и мольба. Я понимал, чего ему стоило самолично встретить меня и заговорить.

- Успокойтесь, - я отнял его руку от своей, и та повисла безжизненной плетью, - палачи никогда не ошибаются.

- Да, да, конечно, - старик вновь потупил взор, а я, наконец, выбрался из аппарата.

 

 

 Толпа молчала и старательно прятала глаза. Я понимал их. Они пригласили меня, чтобы перенести ответственность с себя, но даже себе они не хотели в этом признаваться. Теперь, что бы ни случилось, виноватым останусь я.

От толпы отделился ребенок. Мальчик в коротеньких сереньких штанишках с запорошенной пылью физиономией. Светлые волосы непокорными вихрами торчали во все стороны. Стоящая неподалеку немолодая женщина, скорее всего мать, только ахнула, не успев ухватить сорванца за руку. Первую минуту она хотела окликнуть его, но, испугавшись, передумала.

Поднимая пыль пухлыми босыми ножками, ребенок приблизился ко мне.

- Ты палаць? - спросил он и засунул указательный палец в рот.

- Да, - я улыбнулся и присел рядом. Дети всегда относились к нам терпимее, нежели взрослые. К сожалению, детство не длится долго. - А ты кто?

- Я Рик! - карапуз ткнул себя обслюнявленным пальцем в гордо выпятившееся пузо. - Я узе больсой.

- Вижу, - я вновь улыбнулся.

- А это ты будес убивать тетю Дзейни?

- Да, - зачем врать ребенку, тем более что это может оказаться правдой.

- Тогда ты плохой, - малыш развернулся и побежал к матери.

Я поднялся с колен. Возможно, он прав. Иногда я сам сомневаюсь.

От толпы отделился невысокий толстый мужчина. В отличие от остальных, на нем был костюм. Мэр или что-то в этом роде. Было видно - в тесной одежде он чувствовал себя неуютно.

- Добро пожаловать на Меру, - услышал я в третий раз. Впрочем, я понимал, это совсем не означает, что они рады меня видеть. - С дороги, отдохнуть?..

- Сначала дело, - отрезал я. Все понимали, зачем я сюда приехал и лучше не оттягивать это надолго.

- Ну что ж, пройдемте, - мужчина развернулся и затопал по улице. Я следом.

Когда я проходил мимо, толпа отхлынула, как будто я был заразный.

- Безматерник инкубаторский! - услышал я сзади полный презрения голос.

Я не обернулся. Зачем? Со временем каждый палач привыкает к подобным выкрикам. В конце концов, в длинной череде оскорблений, которые приходится выслушивать спиной - в лицо никто не решается - это не самое обидное. Отчасти он прав. Я действительно не знаю своей матери. Я даже не знаю, была ли она. Наверное, была, у каждого человека есть мать. Даже у палача.

Воспоминания вереницей проплыли перед глазами. В последнее время я все чаще и чаще обращаюсь к прошлому. Это и понятно. Скоро мне тридцать, а дольше тридцати пяти палачи обычно не живут. Что-то не так с нашими организмами, и мы платим жизнями за свой дар. Или проклятие.

Ясли. Учеба. Наставники. Все палачи, все моложе тридцати пяти.

Я не жалею, что я умру, нет. Все когда-нибудь умирает, и палачи тоже. Палачи раньше других. Работа такая.

На одной из планет, мне пришлось казнить женщину. Я узнал, что она отдала своего ребенка в палачи. Это случилось двадцать пять лет назад. Мне тогда было ровно двадцать пять. У нее были большие карие глаза, совсем как у меня. Возможно, это была моя мать. А впрочем, мало ли во вселенной людей с карими глазами... Я старался не думать об этом. Я выполнял свой долг.

- Мы пришли, - объявил толстяк, остановившись у неотличимого от других серого здания. И зачем-то добавил: - Это здесь.

Я кивнул.

- Откройте.

Толстяк начал лихорадочно рыться в карманах. Он заметно нервничал, и я понимал его. Скорее всего, это он предложил пригласить палача.

Наконец, он выудил длинный желтый ключ и вставил его в замочную скважину. Щелкнул замок, и тяжелая серая дверь отошла в сторону. Внутри было темно.

- Вот, - тяжело сглотнул толстяк.

- Заприте меня вместе с ней, - я зашел внутрь. - Через час откроете.

Толстяк вздрогнул.

- И-и-и... это все? - но я уже повернулся к нему спиной.

Я скорее чувствовал, чем видел, как дрожали его руки, поворачивающие ключ в замке.

Я постоял некоторое время, привыкая к темноте.

- Если хотите, можно включить свет. Это у двери, - раздался голос. Женский голос. Удивительно приятный.

Я протянул руку и повернул выключатель.

Лампа была тусклая, но и ее оказалось достаточно, чтобы осветить все закоулки небольшой комнаты. Шкаф. Тумбочка. Кровать. Окна нет. Других дверей тоже. Подсобка или что-то в этом роде.

На кровати, поджав под себя длинные ноги, сидела девушка. Совсем молодая, нет и двадцати. Высокая. Длинные волосы, правильные черты лица, пропорциональная, в серой бесформенной одежде, фигура; большие небесно-голубые глаза, удивительно схожие с глазами старика.

Девушка была потрясающе красива. В этой одежде и этой комнате она казалась чем-то чужим, совершенно противоестественным, неизвестно как попавшим в окружающее убожество.

В глазах светились испуг, мольба и... Бесчисленное количество раз так смотрели на меня. Карими, зелеными, серыми, красными, голубыми, но... никогда еще смотревшие глаза не были столь потрясающе красивы. Никогда еще в них не светилось столько жажды жизни...

- Вы палач? - уже в который раз за сегодня, мне задали этот вопрос.

- Да, - я почему-то чувствовал себя виноватым, хотя из нас двоих в этой комнате убийцей была она.

- И вы меня...

- Это будет видно позже.

Я поставил внезапно ставший тяжелым саквояж и подошел ближе. Она старалась держаться уверенно, но при виде шагающего в ее направлении палача невольно отстранилась. В голубых озерах (кто придумал такое сравнение для глаз) плескался самый настоящий ужас.

- Не бойся, - неожиданно нежно произнес я, - я только дотронусь до твоей головы, - произнеся это, я сам удивился. Еще никогда мне не доводилось говорить столь длинных фраз. Жертвам.

Ужас из ее глаз не исчезал, но она покорно кивнула и наклонила голову.

Осторожно, как будто боялся раздавить, я обхватил ее с обеих сторон. У нее была нежная кожа и шелковистые мягкие волосы...

 

  

- Стив! Сти-ив, иди сюда...

Я уже не был палачом. Меня звали Джейн, и мне было девятнадцать лет. Забравшись на небольшую скалу за селением, я звала к себе своего приятеля.

- Стив! Если ты сейчас же не подойдешь...

Я чувствовал, как она напрягала мозг, стараясь скрыть воспоминания. Так всегда делают. Глупые. Именно по тому, что они больше всего хотят скрыть, мы и находим нужные сведения.

Я увидел, как они, гуляя, наткнулись на это. Золото. Прямо на поверхность скалы выходила золотая жила. Как это банально. Всего-навсего золото. Хотя по своей природе большинство убийств именно банальны. Кому, как не мне, знать это.

Они спорили. Долго. Стив хотел рассказать о находке всем. Он что-то говорил о развитии колонии, о расширении угодий и тому подобное. У Джейн были совершенно другие мысли. Перед девушкой возникли доселе невиданные возможности. Невысказанные, почти на уровне подсознания, мечты, неожиданно вырвались наружу, обретя плоть и кровь. Серое детство, ранняя смерть матери, хмурые взгляды отца. И работа, работа, работа. Безжизненные, потухшие глаза других женщин.

Она нигде не была, кроме Меры, но страстно, со всей девичьей пылкостью, хотела вырваться отсюда. Увидеть другие миры... людей...

Возможно, это она унаследовала от матери. Потрясающе красивой женщины, привезенной отцом откуда-то с другой планеты. Она так и не смогла смириться со скукой и однообразием Меры. Как и с косыми взглядами прочих женщин...

Джейн долго уговаривала Стива. Приводила разные доводы, но парень оставался глух к ее словам. Пока она не поняла, что есть только один способ...

Я пережил это вместе с ней. Нерешительность, колебания девушки. Тяжелый камень удивительно неудобно разместился в руке. Продолжая говорить, Стив наклонился. Затылок парня оказался как раз на уровне пояса...

Потом она долго бежала. Мыла руки в ручье, и все казалось, что убегающая вода имеет ярко-красный цвет. Страх. Лихорадочные мысли. Мечты о будущем. Снова страх. Поселок. Озабоченные глаза отца. “Джейни, с тобой все в порядке?”

Когда все заснули, она нашла в себе силы вернуться и забросать тело камнями. Теперь ее не должны были поймать...

 

 

Я оторвал руки от головы девушки, с трудом возвращаясь к реальности. Моя собственная голова нещадно болела. Так всегда происходило после сеанса. Я спрашивал у наставников, они говорили - это нормально. Нормально. Разве может быть хоть что-нибудь нормально у палачей!

Я открыл веки и посмотрел на Джейн. В глазах девушки все еще светился испуг. Она, как и я, вновь пережила все это.

- Что... что теперь со мной будет? - с трудом выдавили побелевшие губы.

Я смотрел на это создание. Она была прекрасна. Она не должна была родиться здесь, в забытой всеми колонии. Ее место было там, среди звезд. Ослеплять красотой толпы восторженных поклонников, получать подарки, цветы и отвергать признания. Наверное, так бы оно и было. Не появись я.

Мы смотрели друг на друга. Палач и жертва. Несомненно, она была виновата. Именно узнать это колонисты и вызвали палача. Но всякое действие имеет противодействие - закон природы, который еще никто не отменял. Прибыв сюда, я уже не мог уйти, не наказав преступника.

Такова моя природа. Природа палача. И дело даже не в том, нравится мне это или нет. Если бы меня кто-то спрашивал, я бы ответил: не нравится. Но я - палач. Дар и наказание.

- Что теперь со мной будет? - вновь спросила она.   

Я не знал как ответить. Первый раз в жизни не знал.

За тридцать лет я повидал множество жертв. Я выстрадал и пережил вместе с ними бесчисленное количество преступлений. Я видел все. Мотивы, которые толкали их. Чувства, эмоции, долго вынашиваемые планы. И всегда, с одинаковой беспристрастностью, выносил приговор.

Тысячи раз я слышал задаваемый разными голосами и на разный лад вопрос: “Что со мной будет?” И столько же раз я честно отвечал.

Сейчас я не мог ответить. Только не ей.

Тихо скрипнула дверь. Странно, но я совсем не слышал, как открылся замок. Неестественно большая тень загородила проход.

Не говоря ни слова, я повернулся, поднял саквояж и направился к выходу.

На проходе стоял толстяк-мэр. Лицо его было озабочено, по загоревшей, покрытой веснушками лысине перекатывались крупные капли пота.

Я подошел к двери, и толстяк поспешно отбежал в сторону, освобождая дорогу.

- Она не виновата, - почему-то я старательно прятал глаза. - Мне нужно отдохнуть.

Может только показалось, вздох облегчения вырвался из широкой груди. Все-таки это он предложил вызвать палача.

Я соврал... Первый раз в жизни.

Меня разместили в уютной комнате одного из домов для гостей. Чистая белая простынь приятно холодила тело. Шторы задернули, но в помещении было еще достаточно светло. От комнаты веяло уютом. Домом. У палача нет дома.

Я долго лежал с открытыми глазами. Почему-то вспомнился наставник Нелин. Единственный, кому удалось дожить до сорока. Тогда он нам казался стариком. Его слова: “Изучая жертву, внимательно всматривайтесь в мотивы совершения преступления. Помните: по статистике, однажды убивший человек редко колеблется перед следующим убийством. В таком случае наказание - смерть”.

Статистика. Но ведь и она иногда ошибается. Ошибается. Все ошибаются. Только не палач, ибо у него цена за ошибку - человеческая жизнь. Часто не одна.

Мне очень хотелось, я надеялся, что в этот раз я ошибся. Я просто не мог себя заставить убить ее. Только не я и только не ее.

Вновь и вновь прокручивая ситуацию, я думал, поступил бы я так же, окажись на месте девушки другой человек. Мужчина. Мне хотелось надеяться, что да. Но я палач и я прекрасно разбирался в человеческих душах, в том числе и в своей собственной...

Может ли палач любить? Имеет ли право? Я никогда не слышал о подобном.

Когда за окном стемнело, я заснул.

Сплю я чутко. Нас специально учат, чтобы мы крепко спали, но я сплю чутко. Иногда ко мне приходят кошмары, и я просыпаюсь среди ночи в холодном поту. Непростительная слабость для палача.

На этот раз я проснулся оттого, что скрипнула входная дверь. Рука дернулась под подушку, где лежал взведенный пистолет. Рефлексы иногда сильнее нас. Особенно у палачей.

Это была она. Я знал, что это будет она. Знал - и боялся этого.

Джейн нерешительно переминалась на пороге.

- Можно войти?

От ее голоса у меня пересохло во рту, и я по привычке молча кивнул. Затем, спохватившись, что она не может видеть в темноте, сказал:

- Да.

Девушка прикрыла за собой дверь, и комната вновь погрузилась в полупроглядный мрак. Она не зажгла свет, хотя прекрасно знала где выключатель. Я не собирался напоминать ей об этом. Некоторое время мы молчали, и стали слышны звуки ночного поселка за окном.

- Пришла сказать вам спасибо.

Я ожидал продолжения.

- Но вы же знали, видели, что сделала я. Я видела это вместе с вами. Почему же вы не сказали?

Странно, но в ее голосе слышалась мольба.

Второй раз в жизни я не знал, что ответить, поэтому так и ответил:

- Не знаю.

Услышав мой голос, Джейн неожиданно быстро подбежала к кровати. Под ее телом скрипнули пружины. Я часто дышал. Она дотронулась руками до моего лица, совсем как я несколько часов назад. Руки были холодными и дрожали.

- Со мной такое впервые. Я себя очень необычно чувствую. Я хочу отблагодарить тебя.

Она прижалась ко мне. Сквозь тонкую одежду отчетливо ощущалось девичье тело...

 

 

Мы лежали в кровати. Абсолютно обнаженные. Джейни тяжело дышала. Неожиданно она поднялась на локте и заглянула мне в глаза.

- Странно. Я даже не знаю, как тебя зовут.

- Руслан, - мой голос звучал глухо и я сам не узнал его.

- Руслан. Необычное имя. Что-то славянское?

- Тюркское. Был такой народ на древней Земле.

- Руслан, - она посмаковала слово на языке, - а... это твое подлинное имя?.. Я слышала, ни у кого из палачей нет матери.

- Матери есть. Просто мы их не знаем, чтобы, если доведется встретиться, в любом случае оставаться беспристрастным.

- Наверное это ужасно... то есть, я хочу сказать, не иметь семьи, не знать материнской ласки...

Я пожал плечами.

- Нас забирают еще детьми. Школа становится нашим домом, наставники родителями.

- Но это же неправильно. Бесчеловечно. Какое они имеют право! В конце концов, вашим способностям можно было бы найти другое применение, чем делать из вас... - она не смогла произнести этого слова.

- Палачей, - закончил я. - Кому-то нужно заниматься и этим. И потом, палачами становятся далеко не все телепаты, многие из них действительно находят применение в других областях.

- А ты? Почему стал ты?

- Меня никто не спрашивал. Всегда выбирают за нас. Как мне говорили, палач должен обладать обостренным чувством справедливости, не быть жестоким и уметь входить в чужое положение.

- Не быть жестоким? Странное требование для палача.

- В наших руках находятся человеческие судьбы и жизни. Разбирая то или иное противозаконное действие, мы должны всесторонне обдумать его, понять, какими страстями был движим преступник, что толкнуло его на это и главное: повторит ли он еще свое преступление.

- Выходит, вы не всегда убиваете жертвы?

- Это расхожее мнение, но оно ошибочно. На самом деле мы довольно редко прибегаем к высшей мере, и каждый такой случай пристально рассматривается Высшим Советом. В большинстве случаев достаточно другого наказания. Иногда это может быть лишение свободы, иногда принудительный труд, а иногда человек и так уже достаточно покарал себя. К каждому случаю, мы подходим особо и выбираем отдельную, наиболее приемлемую для данного индивидуума меру.

- А когда ты знаешь, что надо убить?

- Если этот человек становится опасным. Когда он уже не может остановиться, не контролирует себя. Наш долг - не только карать, но и ограждать прочих людей от преступников. Если нет другого выхода, такого человека мы убиваем.

Джейн некоторое время молчала.

- И как вы это делаете?

- Есть множество гуманных способов, если признать убийство гуманным. К тому же на разных планетах свои законы, - я полез под подушку и достал пистолет. - Вот хотя бы один из них.

Увидев оружие в моей руке, девушка испуганно отодвинулась. Одеяло с нее сползло, и в тусклом свете окна матово блеснула белая кожа.

- Это...

- Это пистолет, - сказал я. - Хочешь, возьми...

Джейн взвесила оружие на ладони.

- Тяжелый, - она уселась поудобнее, подобрав под себя ноги. Совсем как тогда... в комнате. - А как им пользоваться?

- Направляешь дуло на жертву и нажимаешь вот этот курок.

- И... это все?

- Да.

Джейн повертела его в руках, затем направила на стену и прицелилась.

- А ты... То есть я хочу сказать, тебе когда-нибудь приходилось убивать?

Я молчал.

- Извини, - спохватилась девушка.

- Все в порядке. Просто мне не доставляет удовольствия вспоминать об этом.

- А меня? Почему ты оправдал меня? Я совершила убийство. По вашим критериям я заслуживаю смерти?

- Да, - я не мог врать ей. Только не в эту минуту.

- Но ты не сделал этого. Почему ты соврал? Насколько я понимаю, это не сойдет тебе с рук.

- Я не знаю.

- Как странно. Мы - палач и жертва - так спокойно разговариваем... Выходит, ты считаешь, что я опасна для окружающих, я могу убить еще раз?

- Можешь. Я знаю твои мотивы и понимаю их, но ты сможешь убить, если кто-то еще станет между тобой и золотом.

- Выходит, ты знаешь и про золото.

- Это было первое, что я прочитал у тебя в мозгу.

- И что ты намерен делать с этим знанием?

- Ничего. Вернусь домой.

- То есть на планету палачей. Где предстанешь перед Советом. Они также заберутся тебе в голову и прочитают все обо мне. В том числе и о сегодняшней ночи.

- У палача нет и не может быть личной жизни. Это наша сила и наше проклятие.

- А ты... я хочу сказать, ты не можешь скрыть?..

- Нет. Это бессмысленно. С моим желанием или против его, они все равно узнают все, что им нужно.

- А когда узнают, кинуться сюда, выполнять, что недоделал ты?

- Это их работа.

- И убьют меня.

- У тебя есть время. Ты можешь скрыться.

- И оставить все золото здесь. А вместе с ним и мечты о будущем. Чтобы скитаться бездомной собакой по всей Галактике!

Я молчал. Все, что зависело от меня, я сделал. Я дал ей шанс, и теперь только от нее зависело, воспользуется ли она им.

- Я так не могу.

Она не воспользовалась.

Дуло моего собственного пистолета смотрело мне в лицо, а изящный палец твердо лежал на курке.

- Я уже слишком много совершила, чтобы останавливаться на полпути.

Не было смысла отговаривать ее. Взывать к жалости. Я знал это. Я прочитал это в ее голове. Убивший раз с легкостью идет на повторное убийство. Но я сделал последнюю попытку.

- Что ты скажешь, когда на выстрел соберутся люди?

- Скажу, что заманил меня к себе в номер, а потом изнасиловал. Анализы подтвердят это. Когда ты заснул, я нашла пистолет и пристрелила тебя.

- Звучит правдоподобно, но многие тебе не поверят. Во всяком случае, отношение будет уже не то.

- А мне плевать! Мне нужно продержаться всего каких-нибудь несколько месяцев, пока я не выкачаю из этой жилы все, что нужно. Потом я покину эту планету, и пусть они подавятся своими подозрениями.

- А если они вызовут нового палача?

- Этого тоже не произойдет. Твой приезд так напугал их, что они вряд ли еще когда-нибудь решатся на подобный шаг.

- Значит, ты все спланировала с самого начала.

Она пожала красивыми обнаженными плечами.

- Прощай, Руслан.

Я не сделал попытки оставить ее. Зачем? Я и так сделал, что мог. Больше, чем мог.

Звук выстрела громко прозвучал в тихой комнате. Одновременно с ним сверкнула вспышка. Я не пошевелился.

Пистолет тихо, как будто не был смертельным оружием, упал на кровать. Джейн смотрела на меня удивленными глазами. Я тоже, не моргая, смотрел ей в глаза. Палач и жертва. Финальная сцена. Только здесь один был и жертвой, и палачом...

Я наблюдал за ней до последней минуты и все равно пропустил то мгновение, когда из глаз исчезло удивление, и они стали обыкновенными безжизненными глазами покойника.

Как я и предсказывал, на выстрел начали сбегаться люди.

Я аккуратно поднял пистолет и положил его в саквояж, среди прочих инструментов. Все они имели свои маленькие хитрости. Например, пистолет, хотя и похожий на обыкновенный, в отличие от него, стрелял в обратную сторону. В того, кто его держал. Еще с вечера я специально выбрал его и положил под подушку.

Я не верил статистике. Я хотел дать ей шанс, но статистика никогда не ошибается. Как и палач.

В комнату начали входить люди. Расстроенный мэр. Перепуганные горожане.

Я прикрыл обнаженное тело. Даже в смерти она была прекрасна.

Многие из вошедших смотрели на меня с осуждением. Но мне было все равно. Я, как и она, не нуждался в их одобрении. В этом мы были схожи. Палач и его жертва.

На взлетной площадке меня провожала не менее многочисленная толпа. Они пришли. Любопытные. Людям всегда любопытно. Впрочем, я - палач и мне нет до этого дела.

Мэр долго топтался рядом, не решаясь протянуть руку.

- М-м-м... э-э... спасибо, - наконец выдавил он, но руку так и не пожал. - Мы благодарны вам за оказанную помощь.

Хотя бы в одном Джейн была права. Они больше никогда не вызовут палача. Люди должны сами решать свои проблемы и нечего их сваливать на чужие плечи, пусть и специально созданные для этого. В конце концов, палачи тоже люди.

Неожиданно толпа расступилась, на поляну, пошатываясь, вышел старик. Отец.

Это невероятно, но он сильно постарел по сравнению со вчерашним днем.

- Будь ты проклят! - прокричал старик и, занеся огромные кулаки, побежал в мою сторону.

Пройдя всего несколько шагов, ноги подкосились, и он упал.

- Будь ты проклят! - он катался по земле, а из глаз лились слезы. Больших голубых глаз. Совсем как у... - Проклят, - сказал он уже тише.

Я повернулся и молча залез во флайер.

“Буду, - подумал я, - только ты, старик, опоздал. Я уже проклят. Давно. Вместе с рождением...”

Пролетая над геометрически правильными полями, я подумал, что ненавижу эту правильность. Человек всегда несет ее в себе, выстраивая всех под одну линейку.

Белое. Черное. Виноват. Нет. И мы, палачи, вносим посильный вклад. Мы тоже люди.

Еще я думал, как отреагирует Высший Совет на мой поступок. Нет, я не волновался. Я знал. Они поймут меня. Ведь они тоже - палачи...

 

 

Пожухлыми листками шелестят страницы. Мгновение. И мы уже далеко-далеко от предыдущей минуты. Уходят в прошлое чувства, желания, страсти.

Под гнетом времен гибнут цивилизации. И их правители, живые люди, переполняемые амбициями или заботами о вечном благе человечества, становятся выцветшими строчками на страницах учебника истории. Фамилия, Имя и две даты. И никто не задумается, что за ними годы жизни, становление личности, долго вынашиваемые и, наконец, осуществленные планы и Любовь. Да, да - Любовь. К Родине, к Женщине, к богатству, к славе, к еде, в конце концов.

Мгновения, мгновения, мириады мгновений сливаются в жизнь, которая еще через мириады сама становится ничтожным промежутком в общей круговерти бесконечных мгновений.

Куда же вы? Вернитесь! Я все прощу, все переиначу, второй раз будет уже не так. Совсем не так. Лучше. Естественно лучше. В сто раз.

Взмах крыла времен, и эти слова уносит очередное мгновение.

                               О невежды! Наш облик телесный - ничто,

                               Да и весь этот мир поднебесный ничто.

                               Веселитесь же, тленные пленники мига,

                               Ибо миг в этой камере тесной - ничто! (пер. Г. Плисецкого)

Лишь примеры. Маленькие, молчаливые буковки на желтом (красном, синем, фиолетовом в крапинку, выбирайте сами) листе бумаги на короткий промежуток, на очередную безвозвратную часть времени, оживляют эти мгновения. И мы, я, ты, он, они едва поспеваем глазами за смешными закорючками, а они, понимая это, бегут, бегут, ускользают, волоча за собой все новые и новые мгновения.

Вглядись в эти мгновения, в эти судьбы, в эти примеры, пройди путь от человека до демона или не демона. Кто знает, какие страсти бушуют в душе у урода? А если... Перелистни страницу и начинай жить. Я - Рам...

 

EXEMPLUM 1.2.

Ram

 

 

Я - Рам. Перепончатые крылья шелестят на ветру, тот же ветер приятно обдувает и холодит обнаженные грудь и спину.
  Кто я? Те, что внизу, считают меня богом. Но я не бог, так мне кажется. Хотя, точно, что такое Бог, я не знаю.
  Наверное, каждый есть то, кем видят его другие, или кем считает он себя.
  Когда-то давно, так давно, что даже проблеск воспоминания едва проскальзывает в стареющем мозгу, я пытался найти себе подобных. Я до сих пор предаюсь мечтам о собратьях. Таких как я, хотя уже много лет назад оставил бесплодные поиски.
  Внизу мелькают блестящие голубым зеркалом, покрытые вечными льдами шапки гор. Я смотрюсь в это зеркало. Я и горы. Горы и я. Древние, молчаливые свидетели. Или судьи.
  Много, много лет назад, я уверен в этом, они были свидетелями моего рождения. Может через много лет, а может сегодня, они станут свидетелями моей смерти. Такие же молчаливые и безучастные.
  Кто Вы? Кто я? Всего лишь миг, меньше чем секунда в вашей монотонной, лишенной чувств и движения жизни.
  Далеко, далеко, за завесой времени и воспоминаний, у меня были родители.
  Я так думаю.
  У всех есть родители, почему же их не должно быть у меня?
  Я не помню.
  Хмурится высокий лоб, и кожа неприятно обтягивает костяные наросты по бокам головы.
  Туман. Густой и бесплотный. Темное ничто, и я вязну в нем, тщетно пытаясь разогнать мрак.
  Отец. Мать. Какие они? Кто они были? И были ли вообще?
  Может я, как и эти горы, с которыми мы свыклись и стали почти родными, как этот снег, равнодушно взирающий в холодную синь неба, как это солнце, я - как и все они: тучи, небо - явился ниоткуда. Просто был. Всегда. И так же исчезну. С громом и молниями или растаю, испарюсь лужицей на горячем камне.
  И не останется следа.
  Были - и нет. Исчезли.
  Куда?
  Туда, откуда взялись.
  Если так, то я перенесусь вместе с ними и, наконец, узнаю, кто я.
  Скорее бы.
  Сегодня особый день. Один день. Он повторяется из года в год вот уже много времени. Я не помню, когда все это началось. Туман. Темнота. И сколько не морщи лоб – становится хуже. Омут. Чавкающий омут воспоминаний с трудом отпускает тебя, и рот судорожно хватает воздух, и едва поспевает за часто вздымающейся грудью. Грудью, где с левой стороны что-то щемит и сжимается, словно кто-то вставил туда большой, угловатый камень.
  
  Динь. Динь. Динь.
  Грустный колокол собрал всех жителей деревни на центральной площади.
  Он звонил еще с утра. Сначала совсем редко, жалобно, затем чаще, еще чаще, пока удары не слились в один бесконечный перезвон.
  Бом. Бом. Бом.
  Звук змеей пробирался в дома, сквозь плотно пригнанные двери и закрытые ставни; в погреба, сквозь толстый слой земли и аккуратно разместившиеся на полках горшки; в лес, огибая вековые деревья и долетая до самых темных закоулков, нет, не слуха, чего-то глубже. Чего-то внутри. Души?
  Он проникал именно в душу. Медленно, но неотвратимо, грязью, илом, поднятыми неосторожным купальщиком со дна.
  И как грязь или ил, его нельзя было остановить. Раз начав, он продолжал, рос, пока из жалобного не становился настойчивым, затем требовательным, а затем ты уже был готов на все, только бы не слышать больше этого ужасного крика-перезвона.
  Люди прижимали руки к ушам, забирались с головой под одеяло...
  Единственным человеком, кому не было дела до призыва, был полоумный, глухой звонарь.
  С вечной глупой ухмылкой, он продолжал дергать за веревку, извлекая из полого куска металла, все новые и новые звуки.
  Умалишенному доставляло удовольствие видеть, как чем дольше он дергал, тем большее число людей приходило на площадь.
  Люди морщились, с ненавистью смотрели на звонаря, а тот, в неведении безумца, продолжал теребить волшебную нить.
  В этот момент, старый человек с разумом двухлетнего ребенка, чувствовал себя кукольником. Одним их тех, что наводняли площадь в праздник урожая. Резкое движение рукой, натягивается нить, и маленькие смешные человечки исполняют все твои желания.
  
  Черная тень мелькает внизу. Бесформенным пятном она бежит по блестящему снегу, легко взбирается на самые непроходимые перевалы, падает, а через мгновение, неуязвимым призраком, показывается на другом краю пропасти.
  Иногда мне кажется, она живет собственной жизнью.
  Вот она, близко. Два перепончатых крыла, вытянутые для равновесия ноги и руки, большие и сильные, сжимаются и разжимаются в одном им ведомом ритме.
  Я и тень. Тень и я. Похожие и такие разные. Иногда накатывает желание так же ринуться камнем вниз, чтобы потом воспарить почти к небесам, темным бесплотным облаком.
  Не могу. Я чувствую боль, а если поранюсь, у меня течет красная густая кровь. Выходит, я смертен, а вместе со мной, и моя тень.
  
  Когда собралось все население деревни, даже маленькие дети, что визжали и цеплялись за переполненные молоком груди, на помост, перед колоколом, взошел староста деревни.
  Он нетерпеливо сделал знак глухому. В страхе очередных побоев, полоумный бросил веревку и с визгом забился под деревянный помост.
  Свое привычное место.
  Некоторое время староста молча обводил глазами односельчан.
  Усталые, изможденные изнурительной работой люди. Морщины мужчин и рано постаревших женщин образовывали на лицах свои горы, впадины, равнины и бездонные пропасти.
  Пустые глаза.
  Работа. Работа. Работа.
  Весной они засевают землю. Затем ее обрабатывают, оберегают побеги от ранних заморозков и многочисленных вредителей.
  Затем сбор.
  Урожай - хорошо.
  Нет – значит, зимой опять придется голодать.
  Зима - блаженное время, время отдыха. Но мужчинам приходится по многу дней охотиться. Многие не возвращаются.
  А женщины, при свете лучин чинят одежду, готовятся к весне и рожают зачатых предыдущей весной детей.
  К тридцати годам, от света лучины, от дыма очага, от такой жизни многие слепнут.
  Только дети, вечно веселые и пока беззаботные, в отцовских рваных рубахах, шумными стайками затевают между ног недвижимых взрослых свои детские игры.
  Когда-то и он, староста, знал эти игры. Их нехитрые правила с годами выветрились из седой головы.
  Староста снова посмотрел на лица.
  Равнодушные, недовольные, большей частью заинтересованные.
  Но среди них были и другие.
  Страх - самое древнее и самое сильное чувство. Чувство, которое почти нельзя скрыть. Не для него.
  Ты не показываешь виду, ты гордо выпрямляешь спину и смело встречаешь самый пристальный взгляд. Однако тебя выдают чуть подрагивающие уголки губ, или более бледная, нежели обычно, кожа. Но чаще всего - глаза.
  Именно глаза с их расширенными зрачками и копошащимся на самом дне, старательно загнанном, но в переплетении когтистых рук и кожистых крыльев, отчетливо узнаваемом, звере по имени: Страх.
  Такие глаза были у самых молодых и самых красивых девушек.
  Староста понимал их.
  Скоро двадцать весен, как он на этом посту, а значит, двадцатый раз всматривается в эти глаза.
  Страх и надежда. Надежда и страх.
  Ко всему можно привыкнуть. Можно постоянно мерзнуть и постепенно свыкнуться с онемением конечностей и мелкой дрожью, пробирающей тело.
  Можно сродниться с голодом и даже испытывать некоторое удовлетворение от громкого урчания живота.
  Но староста знал: он никогда не привыкнет к умоляющим взглядам молодых глаз, из года в год смотрящих на него.
  Как будто он мог что-то изменить.
  - Мы собрались здесь!..
  Голос, обычно звонкий голос, на этот раз звучал хрипло, а слова, трусливыми зайцами, упорно не хотели вылезать из пересохшей глотки.
  - Мы собрались...
  Двадцатый раз, а он волнуется.
  Не найдя слов, староста поднял руки к вершинам. Могучая богиня Менара высоко в небо воздела свои стройные ноги, показывая расположение и доброту.
  Односельчане, вслед за вожаком, также повернулись к Менаре, шепотом славя извечную хранительницу домашнего очага.
  Потом староста указал на Отца Богов Немо, круглый год сияющего в своем желтом блеске, дающим тепло людям, плодородие почве, силу растениям.
  Люди покорно приветствовали и Немо-Дарителя.
  - Сегодня, в день Великого Соединения! - голос был торжественный, согласно моменту, лишь полоумный звонарь слегка подвывал из своего укрытия, впрочем, не слыша собственного воя. - Когда Отец всего сущего Милостивый даритель Немо, соединяется в любовном порыве с дочерью своей Менарой, от близости их рождается сын! Пресветлый Ремам! Вылетая из лона матери Менары, Ремам опускается на землю и мы - недостойные целовать пыль у их ног - должны почтить отпрыска богов за оказанную нам величайшую милость. Дабы урожай был обильным, звери не покидали леса, а болезни обходили селение стороной.
  Все на площади одобрительно закивали.
  - Согласно обычаю, из самых красивых дочерей наших, не достигших восемнадцатой весны, мы выбираем одну! Наиболее достойную! Счастливая избранница еще до захода станет супругой божественного Ремама, сына могучего Солнца-Немо и несравненной Горы-Менары!
  Несчастные девушки отступили на шаг, но толпа за их спинами, в один момент ставшая единым целым, сомкнула серые ряды.
  Даже подвижные дети, неведомым детским чутьем, поняв важность момента, примкнули к этой массе, еще более укрепив ее своими худенькими плечами.
  На безлюдном островке, между монолитом толпы и деревянным помостом со старостой и скулящим звонарем замерли они.
  В этом году их было пятеро. Пять испуганных прелестных созданий. И страх плещется в пяти парах глаз. Словно птицы, пойманные в сети, они метнулись в одну сторону, в другую, чтобы через мгновение покорно замереть. 
  Староста важно сошел с помоста и, беря каждую за руку, под траурный вой звонаря, возводил претенденток на деревянное возвышение.
  Они шли покорно, опустив головы, словно во сне.
  Пленницы своей красоты и молодости.
  В прошлые времена, из боязни быть выбранными, самые красивые девушки калечили себя. Они выбивали зубы, обезображивали лицо и тело шрамами, пусть уродиной, но зато – жить!
  В назидание, отступниц забивали камнями.
  На памяти старосты такого не случалось.
  
  Сегодня солнце, как и год назад, как и десятилетия до этого, позолотило самые высокие вершины.
  Я смотрю на небо. Глаза щурятся, и хочется прикрыть их рукой. Еще немного, и желтый луч заиграет между двумя вершинами.
  Знак для меня. Или для них. Вернее, для нее. Одной из них.
  Пора спускаться.
  Я люблю парить. Высоко над горами. Здесь чистый воздух, а ледяной ветер приятно остужает тело, забирается в легкие, и хочется жить. Жить!
  Летать!
  Иногда, но не часто, я поднимаюсь так высоко, что спирает дыхание, а от пронизывающего насквозь холода, судорогой сводит конечности.
  Когда, после этого, возвращаешься к себе в жилище, греешь руки у костра, то становится хорошо, как никогда в жизни.
  Наверное, так себя чувствуют, когда рождаются. Не знаю. Не помню. Но если это так, то рождаться мне нравится.
  Сегодня я не буду подниматься, хотя мне и очень хочется. Только не сегодня.
  Сощурив глаза, я посмотрел на солнце. Скоро.
  Привычным движением крылья ловят нисходящие потоки воздуха, и мое тело начинает медленно снижаться...
  
  Они стояли над толпой, и взгляды, молодые взгляды, которым суждено смеяться жизни, сиять огнем любви, радоваться материнскому счастью, молили о пощаде.
  Толпа была непреклонна. Толпа выбирала.
  Лучшую.
  Пятой стояла Аста - дочь погибшего в прошлом году Пухора.
  Тогда они со старостой вместе пошли на охоту. Умирая от ран, полученных в схватке с горным медведем, Пухор взял с друга слово, что тот позаботится о дочери.
  Позаботится.
  Староста, как он не гнал от себя проклятую мысль, понимал - Аста выделялась среди прочих девушек, словно горная фиалка, растущая в зарослях можжевельника.
  Статная. Под бесформенной хламидой выделялись высокая девичья грудь и упругие бедра. Длинные, светлые, как у Пухора, волосы, заплетены сзади в толстую косу.
  Староста знал - выбор падет на нее. И даже не потому, что в девичьей красоте Асте нет равных. За девушку просто было некому заступиться.
  Отец погиб, мать умерла еще давно, никто из парней деревни к ней не сватался. Приданого-то - покосившаяся лачуга, да куча старого тряпья.
  Староста тоже был не в силах помочь. В будущем году его дочери как раз исполняется восемнадцать.
  Красивая девушка, свет очей. Не такая красавица как Аста, но все равно красивая. Уже и жених имеется - старший сын охотника Туга, одного из самых зажиточных людей в деревне. Понадобиться все влияние, чтобы она не попала в избранные.
  - Асту! - закричали сначала отдельные голоса, а затем этот крик, словно веревку, кинутую утопающему, подхватили остальные.
  - А-асту! А-асту! - толпа снова была одним целым. Она неистовала. Она сделала выбор.
  Староста посмотрел на помост. Девушка стояла, гордо подняв голову. Возвышаясь над ним, над ними, смотря куда-то поверх голов. Аста, как и он, знала, с самого начала знала, на кого сегодня падет выбор. Остальные девушки уже молча отодвигались от избранницы, вливаясь в толпу, что охотно приняла их в чрево свое.
  Зараженные общим настроением, они тоже начали кричать.
  Лишь глухой и ничего не понимающий звонарь выл из-под помоста. Когда толпа переводила дух, слышалось его жалобное:
  - У-у-у... у-у-у...
  - Каков ваш выбор? - староста вновь занял приличествующее ему место, чтобы задать традиционный и уже ненужный вопрос.
  - А-а-ста-а-а!!! - на одном дыхании, с упоением взревела тысяча глоток. Глаза блестели.
  Свою работу они сделали. Теперь толпа жаждала зрелищ.
  - Аста, дочь Пухора! - торжественно повернулся к девушке старик. - Тебе оказана великая честь. В этом году ты станешь женой и возлюбленной могущественного сына богов - Ремама!
  Толпа разразилась приветственными криками. Громче всех орали те четверо, что минуту назад стояли на помосте.
  
  Уже прошло довольно много времени. Мне давно пора быть внизу, но я почему-то не тороплюсь.
  Не знаю, какая сила тянет меня туда, к самому подножью высоких белых гор, туда, где они становятся корявыми, бурыми и некрасивыми, туда, где камень переходит в землю, укрытую мохнатой шкурой зелени.
  Где копошатся внизу живущие.
  Иногда, когда мне надоедает парить меж облаков, заигрывая с большими птицами, иногда, когда становится так плохо, что с трудом душишь в себе желание сложить крылья, ради последнего полета, в эти минуты, я спускаюсь к ним.
  Прячась среди густой листвы, за выступами скал, я подсматриваю.
  Мы - разные и вместе с тем похожи. У них, как и у меня, одна голова, одно туловище, руки и ноги. Иногда я вижу, как они радуются, грустят. Хмурят брови или растягивают в улыбке губы. Совсем, как я.
  Но у них нет моих острых когтей. Нет костяных пластин, защищающих голову, и главное - у них нет крыльев.
  Несчастные. Они не могут летать.
  Всю жизнь прожить на земле, не познав радости, когда чистый горный воздух ласкает твое тело, когда ветер шелестит в ушах, а внизу медленно проплывают шапки гор, когда каждый взмах могучих крыльев доставляет истинное наслаждение, и ты с упоением чувствуешь, как с очередным вдохом, в такт взмахам, в тело, от груди и до кончиков пальцев ног, вливается неповторимое ощущение силы. Жизни. Счастья.
  Мне жаль людей.
  И жаль себя, потому что я ни с кем не могу разделить эти чувства.
  Может, мы родственники? Может, люди некогда тоже имели крылья, а затем отказались. Или за каждодневными заботами и хлопотами они стали чем-то лишним. Обузой, что оттягивает спину и топорщит одежду.
  Никому не нужной и ничем не помогающей.
  И крылья, поняв это, ушли, отпали, оставили прежних хозяев. Забытые и заброшенные. А те, занятые собственными делами, даже не заметили неожиданной потери. А кто заметил, вздохнул с облегчением. Слава богу, тут и так еле ноги передвигаешь, так еще и эти волочатся.
  Только дети. Маленькие существа во всем похожие и отличные от своих родителей. Будущие взрослые. Иногда, кто с завистью, кто с надеждой бесхитростными глазками-пуговками смотрят на пролетающих птиц.
  Вот кто-то из них чешет спину, оглядывается, удивленно щупает место между лопаток... Ничего... А ведь что-то должно быть, что-то было... там. Иначе, почему бы оно так ныло при взгляде в небеса. Но вот что...
   Из всех внизу живущих, дети больше всего близки мне. Я могу часами смотреть на их игры, возню, споры.
  Бывает, хочется плюнуть на все, выйти и присоединиться к ватаге. Взять одного из важных карапузов и подкинуть вверх так, чтобы он завизжал от радости и хоть на миг, но испытал блаженное чувство полета.
  Кулаки сжимаются и разжимаются, и когти иглами впиваются в тело.
  Я этого не сделаю.
  Слишком хорошо знаю, что будет дальше.
  Крики, перекошенные лица и во всех, до этого живых и смеющихся глазах - от самых маленьких до больших - одинаковое выражение панического страха и ужаса.
  Уж лучше просто смотреть, когда играющие даже не знают о моем присутствии.
  Все-таки внизу живущие в чем-то счастливее меня. У них есть Дети.
  Бывает, их шлепают, ругают, а бывает, просто прижимают к себе, крепко-крепко, и я вижу на двух лицах - морщинистом взрослом и гладком детском - одинаковое выражение счастья.
  В эти минуты, я им по-настоящему завидую, и кто знает, может, за такие мгновения, я смог бы отдать свои крылья...
  У меня нет детей. У меня нет того, кому я мог бы передать опыт, научить парить между облаков, наслаждаясь жизнью. У меня нет того, кому я мог бы рассказывать истории бесконечными вечерами.
  У меня нет даже историй.
  Тогда зачем я живу? Чтобы спускаться раз в год и на виду у всех совершать положенное действо, действо, которое я уже успел возненавидеть.
  Кто я есть? Зачем я здесь? Отец. Мать. Хоть кто-нибудь! Ну почему вы, они не оставили мне даже проблеска знания. Надежды. Намека.
  Может, правы внизу живущие, и я действительно бог. Но даже у богов должен быть смысл жизни.
  Я взглянул на небо. Солнце уже заняло свое положение у вершин, и его луч вот-вот должен был протиснуться между ними.
  Пора спускаться.
  Я спускаюсь.
  
  Ее обмыли в настое душистых трав, волосы аккуратно вычесали и уложили. Ее одели в лучшие одежды. Цветастое, увитое вышивкой платье невесты очень шло девушке.
  Для Асты оно сегодня станет платьем траура.
  Голову украсил специально сплетенный венок, и глаза, грустные глаза затерялись между горных цветов. Нет, теперь мольбы в них не было. Бесполезно молить камни, бесполезно молить деревья, горы, небо, они останутся глухи и равнодушны к твоим словам.
  Как люди.
  Девушки пели обручальные песни, мужчины танцевали, плакальщицы, как им и положено, плакали.
  Вся процессия двигалась к окраине деревни, к священному камню. Впереди всех, на украшенных цветами и пестрыми лентами носилках, ехала Аста.
  Девушка, казалось, уже не понимала, что происходило вокруг. Глаза, не мигая, смотрели вперед, и лишь нежные руки до боли, до белизны впились в деревянные бока носилок.
  Староста посмотрел на небо. На голубом фоне темнели две горы-ноги Божественной Менары.
  Скоро. Теперь совсем скоро. Немо-Солнце уже почти занял нужное положение между вершин, и его луч вот-вот должен был коснуться заветного места.
  
  Жертвенный камень. Шершавая серая поверхность, по которой молниями расползлись темные трещины.
  Такой же древний, как и горы.
  Предания рассказывают - давно-давно предки сами притащили сюда этот валун.
  Если правда, воистину, им помогали боги, ибо ничто в этом мире не способно сдвинуть глыбу, поднимающуюся на полтора человеческих роста.
  С одной стороны в камне были вырублены ступени. По ним поднимались только в праздник, но камни стали гладкими от множества ног, что полировали их год за годом.
  На самом верху жертвенника, прямо в серый монолит, были вбиты массивные железные петли.
  Четыре петли.
  Две для рук. Две для ног.
  Наиболее уважаемые женщины поднимутся с Астой туда и помогут ей лечь.
  Мужчинам наверх нельзя.
  Мимо старосты прошествовала жена кузнеца - старая Луагра, важно неся на вытянутых руках четыре украшенные зеленью и лентами толстые веревки.
  За ней прошли две девушки в нарядных платьях - дружки невесты, за ними...
  “Неужели все...” - вспорхнула мысль, и на душе, как двадцать раз до этого, стало пусто... и больно. Сегодня особенно. На ум пришел старый Пухор. Умирающий Пухор. Его слова. Обещание старосты.
  
  Вот она - зеленая ровная поляна, с трех сторон окруженная близко подступающими скалами. Среди этих скал, среди обломков камней, за недалеко отстоящими деревьями, спрятались они.
  Я вижу их. Не всех, но вижу.
  Иногда в нетерпении показывается то одна, то другая взлохмаченная голова. 
  Они собрались и ждут. Они не могут уйти. Они знают, что должно произойти, знают, как и я, до мельчайших подробностей и именно поэтому не уходят, боясь пропустить хоть одну из этих подробностей.
  Тогда кто из нас хуже? Я или они?
  На большом сером камне, посреди поляны, лежит девушка.
  Толстые веревки опутывают руки и ноги несчастной.
  У меня намного лучше зрение, нежели у внизу живущих, и я вижу, успеваю рассмотреть ее прежде, чем кто-либо из людей заметит меня.
  Грудь часто и нервно вздымается, голова не шелохнется, а глаза, с расширенными, несмотря на солнце, зрачками, неотрывно смотрят в пространство между скал.
  В них надежда и страх. Но больше надежда, что именно сегодня, в этот год, я не появлюсь.
  Наивная. Как бы мне хотелось выполнить эту невысказанную просьбу. Может, даже больше, чем ей.
  Когда-то, много лет назад, я пытался прекратить ненавистный обычай. Тогда на камне, точно так же, лежала девушка, а вокруг, сдерживая дыхание, прятались ее сородичи.
  Девушка смотрела на меня полными мольбы глазами. Я был глуп и молод.
  До ночи просидели ожидающие в укрытии, а с наступлением темноты, вышли возбужденные и злые.
  Они отвязали жертву, которая не верила в свое счастье, а потом... Камни глухо ударялись о живое, а затем мертвое тело.
  Я подлетел близко и слышал их крики... и ее. Она просила пощады. Толпа была неумолима. Если жертва не угодна богу, ее нужно покарать, тогда он смилостивится. Еще они говорили что-то про урожай и про дожди.
  На следующий день, на камне лежала новая девушка.
  Я и на этот раз не спустился, и все повторилось сначала.
  Хотя прошло уже много лет, с болью в сердце я вспоминаю те три дня. Три ночи. Три жертвы. На четвертый день я был внизу и выполнил то, что от меня ждали.
  Радости толпы не было предела.
  Не знаю почему, но я запомнил. В тот год было страшно сухо, и зелень превратилась в грязно-желтую, побитую пылью коросту...
  Крылья чуть заметно дрожат, воздух здесь теплее и дышать легче. Предметы укрупняются и обрастают деталями.
  Едва ожидающие внизу заметили меня, любопытные головы попрятались. Мне нет до них дела. Если нравится, пускай смотрят. Я не сводил глаз с девушки на камне.
  Она тоже заметила меня. Может, даже раньше, чем остальные, и надежда во взгляде медленно ушла, как набегающая на берег волна, и сменилась новой волной. Обреченность.
  Она знала - от судьбы нет спасения, но до последней минуты надеялась на чудо. Чудес не бывает. Не здесь и не сейчас.
  Ну почему! Почему это происходит! Почему именно со мной! С ней! Почему это вообще должно происходить!
  Тихо шуршат крылья. Руки сжимаются и разжимаются в одном им ведомом ритме. Я - Рам. Я - спускаюсь. Я уже близко...
  
  Светлые длинные волосы тяжелыми волнами ниспадали из-под сбившегося на бок венка.
  В отчаянном усилии, обуянная ужасом, девушка дергала толстые веревки.
  Я бесшумно опустился на край камня. Крылья сложились, и тишина опутала нас. Тишина и возбужденное перешептывание невидимых зрителей.
  Некоторое время мы смотрели друг на друга. Совсем молодая, почти девочка. Они всегда приводят молодых. Пугливые глаза и белое от страха, как снег в горах, лицо.
  Пытаясь хоть как-то ее успокоить, я улыбнулся. И тут же пожалел о своем поступке. Лицо несчастной перекосила гримаса ужаса. Она задрожала, из полуоткрытого рта донеслись сдавленные крики.
  Я протянул руку и дотронулся до ее плеча. Тело забилось в судорогах, венок окончательно спал с головы. Толстые, украшенные цветами веревки, завязанные со знанием дела, крепко держали жертву.
  Я не мог больше мучить несчастную, не мог смотреть в эти глаза. Хотелось бросить все и улететь, но слишком ярки были воспоминания. Далеко в прошлом остались попытки что-либо изменить или исправить. Я научился не чувствовать и доводить положенное до конца. Но разве можно оставаться равнодушным, глядя в эти глаза!
  Как они этого не понимают! Те, что притаились и перешептываются за камнями. Убийцы. Они, не я - чудовища, требующие жертв. Для урожая, для дождя, кто знает для чего. Причина всегда найдется. Был бы подходящий урод, на которого можно свалить вину. Этим повезло - рядом жил я.
  Не знаю, не помню, как и когда это началось. Они не помнят, тем более. Кто была та первая девочка, что легла на камень? Почему она это сделала, или кто ее заставил? И главное: кто заставил делать меня то, что делаю?
  Иногда, мне хочется опуститься с небес и вместо несчастной начать рвать глотки монстрам, притаившимся за скалами. Неистово, с упоением...
  Я не сделаю этого. Не потому, что боюсь их, нет. И не потому, что жалею. Кроме девушки, лежащей передо мной, я никого не жалею.
  Мне страшно. Да, да, страшно. Меня охватывает ужас при мысли, что когда я начну, вместо криков о помощи, я увижу горящие жаждой смерти, пусть и своей собственной, но смерти, глаза.
  За камнями слышится нетерпеливое перешептывание. Пора начинать. Я смотрю на девушку.
  Не бойся.
  Я быстро.
  Огромные, по сравнению с хрупким созданием, руки, мои руки, тянуться к одежде. Она пытается отползти, но веревки не пускают ее.
  Уродливые когти... Я никогда не замечал собственного уродства. Я привык к себе, хотя и понимал, что для людей мой вид не очень приятен. Сейчас мои руки кажутся мне особенно противными.
  Они рвут одежду. Легко. Словно под ними тончайшая паутина, а когти специально созданы для этого.
  С едва слышным треском платье распадается на две половины. Разрыв лишь слегка задерживается на швах, замедляется и во время каждой задержки, в такт рвущимся ниткам, выгибается дугой тело несчастной.
  Половинки откинуты. Я смотрю на нее. Даже в таком положении, перед лицом опасности, руки девушки дергаются, пытаясь прикрыться.
  Светлая кожа намного светлее, нежели лицо и руки, и уж, конечно, светлее, нежели моя. Ее белизна, ее ровная, не нарушаемая ни единым пятнышком чистота, наводит на мысль о белом снеге, какой он видится с высоты полета. Белый. Ровный. Гладкий.
  Прогалинами на снегу выделяются розовые кружки сосков и темный треугольник между ногами. И еще... глаза. Почти черные от расширенных зрачков. Мне кажется, я вижу, как в них плещутся слезы.
  Скорее бы это закончилось.
  Раздвинув ноги жертве, я наваливаюсь на нее всем телом. Как всегда, мое действие сопровождает возбужденный шепот со всех сторон.
  В этот момент, именно в этот, можно заметить их всех. Прячущихся и наблюдающих за последними мучениями жертвы. Убийц.
  Из-за куста вытягивает шею молодой черноволосый юноша, глаза его, забыв моргать, стараются не упустить ни малейшей подробности, происходящего на камне.
  Наверху, из-за скалы показывается всклокоченная нестриженая голова мужчины постарше. Он часто облизывает губы и глотает слюну.
  Рядом с ним, в грязном платке, лицо женщины. Или мне кажется, или ее рот действительно растянут в улыбке.
  Чуть правее, за серым валуном, сморщенное личико старика. Щуря подслеповатые глаза, он пытается подползти ближе, но страх сдерживает его.
  Зрители. Судьи. Убийцы.
  Лежащая подо мной начинает судорожно извиваться. Я стараюсь удержать ее, и мой коготь задевает одну из веревок, стягивающих руки.
  Получившая неожиданную свободу рука, что есть силы бьется о мою грудь, лицо, голову, натыкаясь на костяные пластины и в кровь разбивая костяшки, сжатых в кулачок пальцев.
  Я не защищаюсь. Если ей от этого легче, пусть бьет.
  Странно, но она не кричит. Рот хватает воздух, и хриплое частое дыхание далеко слышно в тишине дня.
  Мои бедра начинают двигаться. Шеи зрителей вытягиваются еще больше, язык быстрее бегает по пересохшим губам, улыбка превращается в оскал, в старике страх борется с любопытством или похотью, и последняя побеждает. Думая, что никем не замечен, он проползает несколько шагов.
  Как же я ненавижу их в эту минуту! Как я ненавижу себя.
  Хочется закричать от бессильной ярости, но я знаю - они поймут этот крик совсем по-иному. Я не доставлю им этого удовольствия. Девушка продолжает извиваться. Уставшая рука уже не бьет, а бессильно лежит рядом, словно ненужная, забытая вещь. Из глаз катятся крупные горошины-слезы.
  Я чувствую, как мои, мои собственные глаза начинают увлажняться. Так случается только на высоте, когда холодный ветер обдувает лицо, или здесь, внизу, и то нечасто. Я знаю, что за нами следят и всегда стараюсь сдерживаться.
  Сегодня не могу. Бог с ними, пусть смотрят и понимают по-своему.
  Мы вдвоем, лежащие на камне. Она и я - заложники людей - лежим и плачем.
  Девушка перестает сопротивляться и удивленно смотрит на меня. Постепенно до нее доходит, что я делаю. И почему.
  Как же я ненавижу эту часть ритуала. Чудовищ не бывает. Люди сами придумывают их и приписывают последним свои самые худшие устремления. Возможно, от этого они чувствуют себя чище. А возможно, им приятно думать, что хоть кто-то без угрызений совести в состоянии воплотить в жизнь подавляемые желания.
  Чудовище должно насиловать жертвы, иначе - какое же оно чудовище. Не помню, кто придумал это, кто начал, может - я сам, а потом заставил себя забыть. Бывает, во сне, ко мне приходят картины, как я с упоением совокупляюсь с жертвой. Из горла вырывается чувственный крик, а кончики крыльев чуть дрожат от удовольствия. Тогда я просыпаюсь.
  Мне хочется, очень хочется верить, что это всего лишь сон. Но когда, усилием воли, получается слегка поднять завесу памяти, картины прошлого в мельчайших подробностях сходятся со сновидением, и я спешно опускаю ширму, боясь всей правды.
  Теперь это делается для них, но не для меня. Помню, я пытался все изменить. Не проводить хотя бы эту часть ритуала... Ночь. “Бог гневается!” А на следующий день - новая жертва, привязанная к камню.
  Чудовище должно насиловать и никак иначе.
  Теперь я стал умнее. Со стороны, все выглядит как обычно, как должно это выглядеть, как они привыкли. Но здесь, на камне, не происходит ничего. Мое тело ритмично двигается только потому, что все ждут движения, но это все.
  Ничего нет.
  Знаем об этом только я и она. Наша первая и последняя тайна. Я никому не скажу, она, совсем скоро, вообще ничего и никогда не скажет.
  Потом, несколько капель крови размазанных между ног жертвы, убедят ее сородичей, что здесь происходило то, что они видели, что они ожидали увидеть.
  Это моя маленькая месть, маленький триумф. Единственное, что я могу сделать для несчастной, не отступая от правил.
  Слезы девушки совсем высохли. Она поняла меня. В глазах уже нет страха. Я же, напротив, не могу сдерживаться, и соленые крупные капли стекают по щекам.
  Я глотаю застрявший комок в горле и плачу. Плачу.
  Белая рука, с разбитыми костяшками и куском оборванной веревки, поднимается. Маленькие нежные пальчики, как самый легкий ветерок, пробегают по моему лицу, едва касаясь кожи. Она прижимает ладонь сильнее. Она гладит.
  Она гладит костяные наросты, о которые разбила пальцы, она гладит лоб с загрубевшей от ветра и непогоды кожей, она гладит все те места, куда минуту назад пришлись ее удары.
  Рука опускается ниже, пальцы нежно вытирают глаза, тщательно подбирая каждую слезинку, осушивают мокрые дорожки на щеках... и от этого прикосновения, этой неожиданной ласки в душе поднимается что-то давно забытое, что-то из детства... Хочется плакать еще сильнее.
  Мы смотрим друг на друга. Она уже совсем не боится. Ее глаза смотрят на меня с... нежностью и благодарностью.
  Она тоже слышала о судьбе не принятых жертв и о том, что на следующий день это место придется занять новой девушке. Она все понимает. Я, как и она, доведем ритуал до конца. Зрители останутся довольны.
  И она жалеет меня. Не себя! Меня!
  Когда мое тело перестает двигаться, мы оба замираем. Пора. Рано или поздно, но нам, единственным актерам, придется заканчивать затянувшееся представление. Зрители ждут и нетерпеливо ерзают на неудобных местах в ожидании развязки. А зрителей нельзя разочаровывать. Освистят, забросают гнилыми помидорами, в нашем случае - камнями.
  Время.
  Мы смотрим друг на друга.
  Мы не сказали ни слова.
  В последний раз она с благодарностью ласкает мое лицо рукою, и страшно хочется, чтобы это мгновение никуда не уходило, растянулось до бесконечности, а там будь что будет.
  Но все в этом мире имеет свой конец.
  Рука плавно опускается, подводя невидимую черту под тем, что должно произойти. Опускается и замирает. Замирает рядом с телом, на куске разорванного платья.
  Я вижу - девушке снова страшно, но она старается не показывать виду. Для меня старается. Она улыбается, а губы дрожат.
  Рука дергается, как бы желая в последнее мгновение оттянуть неотвратимую развязку, но, опомнившись, вновь опускается на тряпье.
  Последний взгляд. Страх. Нежность. Мольба. Прощение. Страх. Мольба.
  Маленькая головка откидывается, подставляя белую шею с нервно пульсирующими жилками.
  Приглашение.
  Мне.
  Не тяни.
  Зрители, о которых мы забыли, в который раз сдерживают дыхание и еще больше вытягивают шеи. Некоторые отворачиваются. Лицемеры. Они могли просто не приходить.
  Пора.
  Открыв рот, я склоняюсь над нежной шеей, над пульсирующими жилками, я чувствую ее запах. Травы. Еще немного, и я почувствую ее вкус. Соленый.
  Не забыть бы потом размазать кровь между ног. Второй раз я этого не перенесу.
  Челюсти медленно сжимаются. Я знаю, что надо быстро, чтобы она ничего не почувствовала, я знаю как, умею...
  Ну почему, почему я! Почему она! Зачем она меня пожалела!
  Челюсти сдвигаются еще. Девичья плоть уже вздрагивает во рту и мне передается это дрожание.
  Еще немного.
  Не тяни.
  С криком я поднимаю голову. Я распрямляюсь, встаю на ноги, разворачиваю крылья, задираю лицо к небу, к солнцу, и из груди вырывается хриплый крик-стон, пополам с рыданием.
  - Не могу!!
  Удлиненные шеи, непонимающие взгляды.
  Пропадите вы все пропадом! Кровососы! Убийцы! Желаете крови, будет вам кровь! Подставляйте шеи! Кто первый?
  Что-то нежное касается моей ноги, с трудом опускаю голову. Это она. Она поняла. Никто меня не понимал с одного взгляда.
  Благодарность. Мольба.
  Она просит за них. Недостойных!
  Из-за ближайшего валуна выбежал маленький ребенок и тут же вслед, две руки, женские, материнские руки, схватили и затянули существо обратно. Это была девочка.
  Возможно через несколько лет, она вот так же окажется на камне. Неужели ничего нельзя изменить. Да будьте вы все прокляты! Все!
  В том числе и я.
  Взгляды множества глаз, устремленных на нас, недоумевают. Почему задержка? Или бог недоволен?
  Прокляты.
  Из глаз, застилая все вокруг, вновь катятся слезы. Да разве есть хоть кому-нибудь до них дело. Только ей. Единственной.
  Крик вновь вырывается из груди.
  Зрелищ вам! Так вот вам зрелище! Ломайте головы! Разъясняйте! 
  Я наклонился и обнял девушку. Крепко, крепко. Затем начал подниматься.
  Веревки. Толстые веревки держат ее, я легко рву их, освобождая себя и свою жертву.
  Свобода.
  Взмах могучих крыльев, и мы с ней уже в воздухе. Вытянутые шеи. Удивленные глаза.
  Не нравится!
  Не ожидали!
  Еще взмах, еще. Девушка прижимается к моей груди. Теплое, родное тело. Воздух привычно обдувает лицо, плечи. Еще взмах. Еще.
  Мы. Я и моя жертва. Поднимаемся все выше и выше. Подальше от этих удивленных взглядов и вытянутых шей, подальше от этих перекошенных ртов и сластолюбивых стариков. Подальше от этого мира.
  Туда, ввысь. Где солнце, небо, горы, снег и я. Теперь Мы.
  Там все просто. Свобода и ветер. Нет жертв, и нет надобности убивать, опасаясь под пристальным взором придирчивых судей, малейшим движением нарушить установившийся ритуал.
  Пусть судьи остаются со своими химерами. Больше они меня не увидят.
  Я разобью их проклятый жертвенник, а если и этого окажется мало, я камень за камнем развалю одну из двойных вершин, даже если на это уйдет вся оставшаяся жизнь.
  Что вы тогда скажете?
  Но пока... Доверчиво обнимающие шею руки. Она.
  Я научу ее летать. У нее нет крыльев, но они есть у меня. Я обниму ее, и мы будем подниматься высоко-высоко. Ей понравится. Я уверен в этом. И... возможно через некоторое время у нас могут появиться... дети.
  Я знаю, по их меркам, я уродлив, но пусть мой сын будет таким уродом как я, нежели хоть чем-нибудь напоминать их.
  Это будет мой мир и мой народ. Кто знает, возможно, именно ради этого момента я жил...
  
  Когда летающий Ремам - сын богов - скрылся за облаками, из укрытий, деревьев, камней, скал, начали выходить жители деревни. 
  Многие не скрывали своего недовольства. Еще больше было растерянных. Они перешептывались. По толпе ходили самые разные разговоры.
  Угодна или нет богу сегодняшняя жертва?
  Каким ждать следующий год? Взгляды обратились к старосте.
  Немолодой человек почесал затылок. Впервые он находился в столь трудном положении. Даже от стариков староста не слышал, чтобы божественный Ремам вел себя так.
  Что хотел этим сказать сын богов? И можно ли простому смертному, пусть и старосте, понять высшие помыслы.
  - Люди деревни, - останавливая разговоры, мужчина поднял руку. Он сделал паузу, чтобы собраться духом. - Мы стали свидетелями величайшего, гм, события. Божественному Ремаму не просто понравилась сегодняшняя жертва. Она пришлась ему настолько по вкусу, что он решил не только душу, но и всю ее забрать с собой, на самую высокую гору в недосягаемое жилище богов.
  Толпа загудела.
  - Так восхвалим же божественного Ремама, а также породивших его Менару и Немо, и воздадим им должное почтение, ибо это значит, что нынешний год будет особенно счастливым и плодородным!
  Довольные объяснением, люди обратили взоры к ногам-вершинам божественной Менары. С благодарностью.
  
  Год выдался на редкость дождливым. Весь урожай, не успев созреть, сгнил на полях.
  Голод и зима скосили половину населения деревни.
  На следующую весну, в канун праздника рождения Ремама, люди начали поговаривать, что неплохо бы установить рядом с первым второй камень, куда привязывать... юношу. Для супруги Ремама - божественной Асты.
 

 

 

 

 

 

Взмах крыльев, больших кожистых крыльев, и уроды вместе с их жертвами, как и люди, вместе со своими уродами, лежалой пылью остаются позади.

Когда-никогда редкий в этих местах странник поднимет ее, пронесет, да и отряхнет резким недовольным движением. Поналипло понимаешь! Впрочем нет, вру. Есть еще поэт, старый поэт с обритой под чалмой головой, и перо или тростниковый калам выводят скупые строчки:

                               И пылинка - живою частицей была,

                               Черным локоном, длинной ресницей была... (пер. Г. Плисецкого)

Вдумаемся в них, вчитаемся или равнодушно пробежим глазами. Что нам люди, пусть и карабкающиеся из тисков условностей, что нам уроды, пусть и мучимые угрызениями совести, что нам... когда сами боги...

Что случается с богами, когда выжатыми сосцами оскудевают жертвенные алтари? Сколько их было? Где Вы: Великие, Могучие, Вершители и наказатели. Ау! У-у-у. Тишина? Эхо? Или предсмертный стон. Или надрывный хохот. Кто знает.

Примеры, примеры... примеры.

 

 

 

EXEMPLUM 1.3.

 

Я - бог. Покрытые коркой несмываемой грязи, босые ноги тревожат слежавшуюся пыль, отмеривая шаги долгого пути. Пути бога.

Загрубевшая кожа подошв, с безразличием камня, месит и жидкую грязь размытой дождем дороги и устланный сучками покров леса.

Я - бог. Эти самые ноги, в лучшей обуви, скроенной из тонких, как шелк шкур... как всегда, когда накатывают воспоминания, голова опускается гранитной глыбой, и невидящие глаза смотрят на дорогу.

Мерная, серая, грязная лента. Есть в этом что-то успокаивающее. Рука поправляет сползший ремень мешка и, возвращаясь, непроизвольно оглаживает бороду.

Большую. Длинную. Седую. Боги не люди, но кто сказал, что боги не стареют.

Я бог.

Пламеобразный нож из черного обсидиана, направляемый сильной, умелой рукой, под траурное молчание опускается вниз.

Жаждущая человеческая плоть почти не оказывает сопротивления.

Со сноровкой бывалого актера жрец замирает.

Глаза, невидимые за прорезями маски, голодными волками всматриваются в лица присутствующих.

Жертва - молодая красивая девушка, со смуглой кожей и большими, как у лани, глазами, еще жива.

Обнаженные руки и ноги свободно распластаны на широком жертвеннике, сделанном, как и нож, из вулканического стекла.

Из раны, почти посередине между двумя маленькими грудьми с коричневыми сосками, пробкой выглядывает рукоять кинжала.

Тишина.

Вторая мускулистая рука тайной любовницей ложится поверх своей товарки. Большая деревянная маска, с оскалом искусственного рта и живыми глазами-волками, склоняется над девушкой. Бесшумно колышутся выкрашенные в кричащие цвета, длинные перья.

Деревянный рот кривится в ухмылке, и в полном несоответствии раздаются слова.

Губы жреца, отгородившись деревом маски, шепчут положенные слова посвящения.

Голос звучит громче. Еще громче. Завороженная толпа сначала неуверенно, но по мере возрастания звука, все более слаженно начинает повторять молитву.

Благодарность. Просьба. Унижение. Восхваление. На самом высоком аккорде руки напрягаются, и освобожденной от тетивы стрелой, нож-пробка вылетает из груди.

Из раны, получив, наконец, долгожданную свободу, темно-алым фонтаном выплескивается вечная пленница. Кровь.

Тело девушки конвульсивно вздрагивает, с каждым толчком выбрасывая новую порцию алой жидкости, а вместе с ней и частицу жизни.

Под всеобщий рев, проводящий ритуал оборачивается к барельефу, вырезанному за ним, прямо в скале. Широко раскрытые глаза, растянутый в ухмылке рот... увеличенная копия маски жреца.

Мускулистые руки протягивают нож с рубиновыми каплями.

Это тебе, о Великий! Ради, во имя Тебя!

Всеми забытая, на алтаре лежит жертва. Красный ручеек из рассеченной груди почти иссяк. Жизнь тоже. В близости смерти слух не воспринимает ни криков толпы, ни приветственной речи жреца.

Хорошо и тепло.

Больно и холодно.

Прежде чем из глаз окончательно ушла искра жизни, прежде чем взгляд, живой взгляд, остекленел горным хрусталем, в нем появляется удивление.

В истекающие минуты, секунды, она увидела... лицо.

Обычное лицо. Внимательные серые глаза под низко посаженными черными бровями, высокий лоб, аккуратная темная борода и губы.

Ярко-алые на темно-сером фоне. Губы растягиваются в улыбку, и в последнем прозрении мозг узнает оскал кровожадного бога маски и каменного изображения.

У девушки не остается времени даже испугаться.

Бог пришел забрать свою жертву.

В следующую секунду она умирает.

Одержимые поклонники истово продолжают воздавать хвалу каменному идолу, за общими фразами не забывая выпросить и кое-что для себя. Ослепленные верой не видят, да и не хотят видеть, что происходит на камне. Рядом или над, теперь уже никому не нужной жертвой.

Босая нога со всего размаха врезается в скрытый высокой травой камень. Я взвываю от боли и, прохромав несколько шагов, поспешно опускаюсь на землю.

Всегда сбиваюсь с пути, когда задумываюсь.

Проклятая привычка.

Как же давно это было. Толпы восторженных почитателей. Жертвы. В дни, особо требовавшие моего покровительства, перед крупным походом или важным предприятием, кровь, стекающая с многочисленных алтарей, на некоторое время образовывала небольшую алую реку.

Мужчины, женщины, парни, девушки, дети...

Я осмотрел продолжающую ныть ногу - коричневая загрубевшая кожа, обломанные ногти. Боги не чувствуют боли. Как бы не так. Рука привычно гладит бороду.

Как же это случилось? Когда началось?

Культ Анхра-Каала - мой культ, многие столетия был самым могущественным на континенте. И самым кровавым. Я смеялся над другими богами, довольствующимися жалкими подачками немногочисленных почитателей.

Корзинка с фруктами, пара зачерствевших лепешек, а то и просто букетик цветов. И они еще называли себя сверхсуществами.

Кровь. Человеческая кровь. Вот истинная пища великих. Нектар, Амброзия, Амрита, Сома, Живая вода - все что хотите в одном лице.

Красная. Маслянистая.

Кровь давала силы, могущество. Верующие души давали власть. Карать и награждать, испытывать и прощать, оставаться безучастным и снисходить, повинуясь малейшим прихотям, минутному настроению - вот что такое быть настоящим богом.

Я осторожно поставил ногу. Еще ноет, но идти можно.

Опираясь на длинную палку, худое тело с трудом поднимается с земли. Немощное тело. Тело старика.

“Ничего, - побитым псом льстит внутренний голос, - потерпи. Еще немного. Скоро. Совсем скоро все это кончится”.

Когда же это началось?

Напрягая дряхлеющий мозг, уже в который раз задаю себе один и тот же вопрос.

Кто мог тягаться в могуществе с Каалом?

Кто мог сравниться в количестве верующих?

Реки крови не иссякали. Слова молитв не прекращались.

Как же так получилось, что я стою здесь, на земле, дряхлым стариком с босыми трясущимися ногами?

Да, кровь. Человеческая кровь. Нектар и амброзия... впрочем я уже говорил.

Насмехаясь над другими богами, я постепенно привык к этому божественному напитку. Благо, источник казался неисчерпаемым.

Кто скажет, в чем сила богов?

В людях. В обычных человеческих душах. Сердцах. Во всем, что составляет человека. Чем больше верующих, настоящих верующих, тем больше сила. А с силой можно привлечь новые души.

Со мной не так. Люди - те самые верующие, разбаловали меня. Будь они прокляты!

Они сами виноваты.

Столетия за столетием. Жертвы, кровь заменили любые другие проявления веры в бога. В меня.

Я привык. Я стал таким. Я питался этим и от этого становился еще могущественнее...

Это была моя сила и моя слабость.

Как получилось, что мне перестали приносить жертвы?

Это произошло не в один день и даже не в одно столетие. Просто... Однажды я понял, что уже не обладаю той властью.

Боги. Те самые довольствующиеся цветочками боги, теперь позволяли себе насмехаться надо мной. Из людей уже мало кто хотел отдавать старшего сына или дочь в жертву Анхра-Каалу. Даже пленных, бывших врагов, предпочитали использовать в качестве рабов, нежели как жертвенное мясо.

Осмелевший цветочколюбивый Олимп, Гаронмана, Асгард, как вам больше нравится, заманивал все большее и большее число сторонников в жизнелюбивые сети.

Я чувствовал, что слабею.

Из каждодневных, жертвоприношения превратились только по праздникам, затем по большим праздникам, а затем раз в год.

Вот тогда я начал замечать в своей бороде первые седые волоски.

Кто сказал, что боги не стареют?

Дорога, мутной рекой, выплеснула меня на высокий холм. Подслеповатые глаза рассмотрели внизу, почти слитые с горизонтом ветхие домики, примостившиеся у неширокой реки.

Деревня. Маленькая деревушка.

Далеко же ты забрался, Селиг. Ничего. Скоро все кончится.

Трясущиеся ноги, будто не протопали до этого целый день, с энтузиазмом принялись месить пыль пути, поднимая карликовые смерчи пыли.

Быстрее. Еще быстрее.

Теперь совсем скоро.

- Сюда, за мной.

- Черт! Ничего же не видно. Свети лучше, задница верблюда!

Перешептывания голосов, отражаясь от стен, наполняли пространство пещеры.

- Далеко еще?

- Нет, последний поворот.

- А?.. демоны преисподней! Какого ты не сказал, что здесь эта глыба!

- Сам то ты что, глаза проглотил?

- Будь оно все... Свети лучше!

По пещере двигалось трое. Нет. За третьей щуплой фигурой, сжимающей трясущимися руками нещадно коптящий факел, на границе света и темноты, угадывался смутный силуэт. За ним еще. Еще. Молчаливой цепочкой передвигались они, старательно обходя попадающиеся на пути препятствия, а то и падая, чтобы через мгновение подняться и продолжить безмолвный путь по внутренностям старой горы.

Только пара впередиидущих: невысокий крепыш, в отсветах факела сверкающий темными глазами на ястребином скуластом лице, и широкоплечий здоровяк с ношей, перекинутой через плечо - то ли длинный мешок, то ли толстый ковер - позволяли себе нарушать священную тишину этого места.

- Эй, кажется, он зашевелился.

- Ничего. Это даже к лучшему. Мы уже на месте.

Скулолицый остановился. Он стоял на пороге пещеры.

Ровные, гладкие стены, сохранившие следы человеческих рук. Своды, поднимающиеся так высоко, что приходилось задирать голову. И отверстие в потолке. Да что там отверстие - небольшая дыра - в которую с любопытством заглядывали белые кучевые облака.

Свет, льющийся из дыры, падал на широкую каменную глыбу, вытесанную из какого-то темного материала. Верх был почти гладким, и лишь бока украшали полустертые временем, удивительно реалистичные барельефы.

Распластанные тела людей, умирающих в муках, жрецы в больших масках, толпы, приветственно воздевшие руки к небу... Чаще других повторялось... лицо. Нет, не лицо. Оскаленный в ухмылке рот, растрепанные волосы, широко раскрытые в предвкушении очередной жертвы глаза.

- Это здесь, - тихо произнес проводник.

Идущие следом бесплотными тенями начали втягиваться в пещеру.

Ястребиноликий подошел к камню и осторожно провел рукой по некогда идеально гладкой поверхности.

- Ты только подумай, Юлдуз, - словно в пещере они были вдвоем, обратился он к здоровяку, - десять веков, десять сотен лет сюда не ступала нога человека. Этот храм был заброшен, еще когда великий воитель Чингиз-баши пас коней бедным пастухом, в перерывах между воздыханиями о глазах прекрасной Ниялы, мечтая о будущих завоеваниях. Заброшен, когда легендарный, ныне распавшийся в прах город Риам находился на вершине своего могущества. Я долго искал его. Последнее капище Анхра-Каал-Камона. Кровавого бога.

- Угу, - проникновенная речь произвела на напарника должное впечатление, - куда этого ложить-то?

Ястребиноликий вздохнул.

- Сюда, - он вновь осторожно провел рукой по алтарю, - конечно же сюда.

Когда ноша опустилась на постамент, и развернулись одеяла, все увидели ребенка. Мальчика. Лет восьми.

Несчастное дитя испуганно озиралось, обводя присутствующих затравленными глазами. Он порывался что-то сказать, может закричать, но из горла не вылетало ни звука, лишь рот беззвучно открывался и закрывался, как у выброшенной на берег рыбы.

- Успокойся. Как тебя зовут, дитя? - к ребенку придвинулся ястребиноликий.

- Селиг, - каким-то чудом родилось слово.

- Вот и прекрасно. Мы тебе не сделаем ничего плохого, Селиг. Ты просто нам немножко поможешь, а когда все закончится, пойдешь домой. Ты ведь хочешь домой?

Мальчишка слабо кивнул.

- Вот и хорошо. Ты будешь себя хорошо вести, Селиг и выполнять все, что я скажу. Ты понял меня?

Опять слабый кивок.

- Хороший мальчик. Разденьте его! - последний окрик относился к молчаливым соучастникам.

Несколько рук потянулось к ребенку и поспешно стянуло нехитрую одежонку, обнажив худые ручки и обтянутые кожей ребра.

- Положите его головой на север.

Откуда-то в руках у ястребиноликого возникла большая деревянная маска, изображавшая ужасное существо с растянутым в ухмылке ртом. Серые в пещерной темноте перья бесшумно колыхались от невидимого ветра.

- А теперь отойдите и замкните круг! Вы знаете что делать.

Послушные исполнители плечом к плечу замерли вокруг алтаря. Из одного места, над головой ничего не понимающего мальчика, высокий женский голос затянул песню. Или не песню.

Слова были незнакомые. Ритм тоже.

Быстрой волной она распространилась по кольцу людей, и вскоре вся пещера наполнилась незнакомыми звуками. Звуками, которые никто не слышал на земле скоро десять сотен лет.

Присутствующие начали раскачиваться в такт древней мелодии.

Камень неприятно холодил обнаженную спину. Селиг перевел взгляд на доброго дядю, обещавшего отпустить его домой. В голове крутилось:

“... будешь хорошо вести... пойдешь домой... делать что скажу...”

“ Я буду себя хорошо вести, - решил Селиг, - я вытерплю”.

Лицо доброго дяди закрывала страшная маска с вырезанной на ней жуткой рожей. Окружающие начали петь и раскачиваться быстрее. В руке у стоящего над Селигом что-то блеснуло. Что-то широкое, острое, темное.

Еще быстрее.

Рука с темным поднялась выше. Еще выше. Прямо над часто вздымающейся грудью. И в этот момент...

Селиг увидел.

Окружающие предметы. Люди. Пещера. Дыра с кусочком неба. Поплыли перед глазами. Он ясно увидел... лицо.

Мужчина. Старик.

Длинные спутанные волосы. Борода. Глаза под нависшими седыми бровями и рот с бледно-розовыми губами, слегка приоткрытыми. Губы, похоже, собирались улыбнуться, но забыли, как это делается...

- Стойте! Именем закона приказываю остановиться!

На самой высокой ноте напев оборвался, занесенный для удара нож замер в воздухе.

На пороге пещеры, освещенные мерцанием многочисленных факелов, замерли десятка два человек городской стражи.

- А-а-а!!! - рука человека в маске, окрыленная яростью и сознанием того, что заветная цель, такая близкая, так и останется недосягаемой, в последнем отчаянном усилии начала стремительно опускаться. Обсидиановый нож тускло мерцал собственным светом, увеличивая силу, увлекая за собой руку. Закончить. Завершить начатое.

Копье. Короткое и тонкое, пущенное другой умелой рукой. Рукой одного из стражников, атакующей птицей просвистело в воздухе, быстро преодолев небольшое расстояние, и новоявленный жрец, так и не ставший им, безжизненной куклой отлетел к противоположной стене.

- Селиг! - расталкивая стражников, в пещеру влетел немолодой мужчина в пропахшей морем одежде рыбака.

- Папа!

Прежде чем отец обнял его на долю секунды, ребенок увидел лицо старика. На этот раз губы были искривлены. Они изображали гнев и еще... бессилие.

- Селиг! - шершавая отцовская борода прижалась к щеке.

Не дожидаясь команды, ноги начали двигаться быстрее. Они тоже устали. Очень устали, но там, в деревне...

Когда произошло последнее, неудавшееся жертвоприношение, я был практически без памяти. Кровь, столетиями питавшая меня, остатки крови, еще позволяли влачить жалкое, немощное существование.

Прочие боги, как и люди, давно забыли некогда могучего Анхра-Каала.

Там, в жилище богов, те, кто ранее страшился даже попадаться мне на глаза, сейчас гордо шествовали, не желая замечать немощного старика с длинной седой бородой.

И вдруг... это... жертвоприношение. Впервые за тысячу лет. Промежуток не такой уж и большой для богов, но за него я почти забыл вкус жертвенной крови.

Крови невинного ребенка.

Лучшей жертвы.

Сначала, когда, потерявшего всякую надежду, слуха коснулись первые слова гимна-посвящения, полузабытые слова, я не поверил. Невинная кровь - вот что мне было нужнее всего. И мне ее давали.

Нежданная жертва укрепила бы почти растраченные силы. Я - бог, я многое могу. Новоявленный жрец получил бы ни с чем не сравнимое могущество, а это значит - новые неофиты, новые верующие, новые жертвы.

Мы еще потягались бы с выскочками с Олимпа.

Я так возбудился, что показался жертве раньше срока, до того как нож вошел в тело, навсегда отдавая несчастного мне. Казалось, я уже почти ощутил на губах солоноватый привкус жертвенной влаги...

Се-лиг. Се-лиг. Отмеривали ноги метры пути. Левая. Правая. Левая. Правая. Се-лиг. Се-лиг.

Мальчик, тебя забрали. В самый последний момент. Я сделал все возможное, но не иначе вмешались братья по Олимпу. Одного, ни они, ни твой счастливый отец, думающий, что навсегда вырвал сына из рук кровожадного божества, не учли.

Ты лежал на алтаре, мальчик. Над тобой пропели молитву посвящения, а значит - ты мой!

Где бы ты не спрятался, на какой край земли тебя бы не забросила судьба сына рыбака, бог найдет предназначенную ему жертву, а отыскав, имеет право забрать свое.

Твою жизненную силу!

Я покинул Олимп, не думаю, что мое исчезновение кто-либо заметил. Простым стариком я скитался по земле.

Здравствуй Селиг. Я уже близко.

Деревня, каких, наверное, сотни встречалось на пути, встретила меня полдневным зноем и собачьим гавканьем.

Я метнул взгляд на четвероногих прихвостней, и они подавились собственным лаем. Поджав хвосты, звери улепетывали от босого старика в грязных лохмотьях.

Собаки чувствовали. Чувствовали и боялись.

Немногочисленные, в середине дня, жители, в основном ребятишки, удивленно поднимали глаза; и еще долго любопытный взгляд жег спину.

Пусть смотрят.

Столько времени, но наконец-то все свершится.

Уверенной поступью ноги несли своего обладателя в противоположный конец селения, там, за плетеным покосившимся забором, с развешанными для просушки сетями, я знал это.

Сейчас, когда цель была так близка, я старался ступать неторопливо, сдерживать себя, но предатели-ноги, против воли, все более и более ускоряли шаг. Они тоже устали. Они жаждали сил.

Я побежал. Ковыляя и, наверное, смешно перекатываясь, но побежал.

Вот и забор. Все как должно быть. От сетей несет водорослями и рыбой. Скорее!

С трудом сдерживаю себя, чтобы не кинуться прямо на них и попасть, наконец, в заветный двор. Чувства подсказывают - он там. Сквозь переплетение веревок, кажется, я даже угадываю копошащийся на земле силуэт.

Ребенок! Селиг!

Забыв о боли и усталости, ноги поспешно несут своего обладателя вдоль сетей.

Вот, наконец, и он – проход! Шаг, и я во дворе.

Прямо передо мной, на пыльной земле, сидит ребенок. Светлые волосы, измазанные грязью щеки, большие глаза в окружении пушистых ресниц.

Он совсем не изменился. Жертва. Моя жертва. Ребенок что-то мастерит из нескольких обструганных деревяшек, валяющихся здесь же на земле.

Живые глазки отрываются от поделки и наши взгляды встречаются.

Совсем как тогда.

- Если вы к отцу, - говорит мальчик, так он вместе с другими ушел к реке. Лодки смолить.

Знакомый голос. Знакомое лицо.

Он мой!

Внутри все ликует.

Конец страданиям.

Конец мучившему последние столетия голоду.

Неторопливые ноги делают последний, решающий шаг. Остается только протянуть руки, прижать их к голове, и жизненная сила жертвы перейдет в того, кому она предназначена.

Живя собственной жизнью, рука отбрасывает посох и тянется к белобрысой головке.

Старые, немощные руки, но совсем скоро, пусть ненадолго, они обретут подвижность и силу молодости.

Руки трясутся в нетерпении, и эта дрожь передается мне.

Темные глаза удивленно моргают.

- Дедушка, с вами все в порядке?

Не совсем, но скоро будет. Ладони наконец-то смыкаются на голове. Мягкие, пушистые волосы.

Все!

Сейчас начнется!

- Вам плохо, дяденька?

Из небытия выводит голос мальчика. Как и раньше, слегка удивленный голос.

С трудом разлепляю глаза. Странно, не помню, когда их закрыл.

День. Солнце. Пыльный двор, окруженный сетями, маленький мальчик и седой старик, обнявший светлую голову немощными руками.

Немощными?!

Ничего не произошло. Ребенок удивленно смотрит на меня, а тело продолжает трястись уже не от предвкушения, а от ярости.

Не может быть!!!

Кто, кто из олимпийских сородичей сыграл такую злую шутку? Хотя даже им это не под силу. Предназначенную жертву ничто на земле и на небе не в силах отобрать у божества! Она здесь! Я чувствую это! Тогда почему ребенок еще жив, а мои ноги, растеряв остаток энергии, бессильно подкашиваются?

Я смотрю на ребенка.

В обоих взглядах одинаковое удивление.

- Селиг? - рождают пересохшие серые губы.

- Селиг, - неопределенный жест худыми плечами, - нет, меня зовут Ниал. Селиг - это мой дедушка, - глаза ребенка загораются, - так вам нужен он. Как я сразу не понял. Он в доме. Заходите. Только осторожно. Дедушка очень плохо себя чувствует.

Глаза закрываются, чтобы невольно не выдать бушующие внутри чувства.

Селиг. Моя жертва. Он здесь. В доме.

Дедушка.

Что есть время для бога, чья жизнь измеряется столетиями? Что есть для него, для меня, пятьдесят, сто лет? Миг, секунда.

Я нашел тебя, Селиг, но увы, слишком долго искал.

Хотя ты все еще моя жертва.

Маленькая темная конура. Низкий потолок, и окна, затянутые рыбьим пузырем. После света дня я еще некоторое время не могу различать предметы.

Откуда-то справа раздается тихое покашливание, переходящее в яростный приступ кашля.

Поворачиваюсь и иду на звук.

Так и есть. Он здесь. Чувства бога к жертве звонят праздничными колоколами.

Передо мной на низкой деревянной лежанке расположился старик.

Седые спутанные волосы, длинная борода, дряблая, вся в морщинах кожа.

Пока еще цепкий мозг, невольно отмечает некоторое сходство со мной. Невесело усмехаюсь. Может так и должно быть. Мы: бог и его жертва. Два старика на пороге вечности.

Селиг продолжает кашлять, его немощное тело скрутилось под шкурой-одеялом и судорожно вздрагивает.

Я - бог.

Против воли, рука, моя рука тянется к худому плечу старика. Так и есть. Это моя жертва. Я могу хоть сейчас высосать из него остатки жизненный соков. Вместо этого часть божественной энергии переходит к лежащему.

Старик замолкает.

Я чувствую, что немного ослаб. Совсем немного. Предательница-рука поделилась со стариком лишь малой толикой божественной силы, но увы, таких толик осталось счетное количество.

Удивленные глаза открываются, смотрят сначала на руку, затем на меня.

- Ты кто? - голос едва слышный, дряблый, как и кожа.

С едва заметной усмешкой опускаюсь на лавку.

- Здравствуй, Селиг.

- Я тебя...

- Знаешь, знаешь. Мы встречались много-много лет назад. Помнишь? Или постарался забыть?

- Я не... - он старик, и я знаю, как тяжело выделить одно лицо из многих тысяч промелькнувших за жизнь, - … ты-ы!!!

На миг, короткий миг, бесцветные глаза старика вновь стали глазами восьмилетнего мальчика, распластанного на жертвенном камне.

- Выходит, все-таки признал. А я вот тебя не забывал. Я искал тебя, Селиг. Долго искал. Слишком долго.

Лежащий на лавке сглотнул подступивший комок.

- Много лет, еще долго после... после того, что случилось, твое лицо приходило ко мне в кошмарах. Я говорил себе, что тогда мне почудилось, и никакого лица не было, но... Даже сейчас, стариком, я просыпаюсь среди ночи в холодном поту, потому что не могу забыть того, виденного более восьмидесяти лет назад. Кто ты? Что тебе от меня нужно?

- Ты знаешь ответ.

Старик кивнул.

- Знаю. Со страхом, с надеждой, чтобы это, наконец, закончилось, я ждал тебя. Всю жизнь. Я знал, рано или поздно, ты появишься. Ты здесь, чтобы забрать причитающееся тебе?

Настала моя очередь говорить.

- И да и нет, Селиг. Я могу не спать, но когда я засыпал, передо мной вставало твое лицо. Лицо восьмилетнего мальчишки. Я почти физически ощущал как молодая, полная жизни сила, входит в меня. Ты был нужен мне, Селиг. Ты был мой, и ты знал это. Да, все эти годы я искал тебя, чтобы забрать принадлежащее мне. Ты даже не представляешь, от чего мне пришлось отказаться ради этих поисков и тем более не можешь представить, как я надеялся на них. Глупый старый бог. Сегодня, когда я увидел во дворе твоего внука... Он так похож на тебя, Селиг.

Старик напрягся.

- Успокойся, - отвечая на его невысказанный вопрос, я махнул рукой, - боги слишком ревностно охраняют принадлежащее им, а он - не мой.

- Ты? Ты убьешь меня?

Легким ветерком усмешка коснулась серых губ.

- Посмотри на себя. Старик. Умирай спокойно, последних минут у тебя никто не отнимет, тем более что их осталось не так уж и много. Надеюсь, ты прожил достойную жизнь.

- А ты, что теперь будет с тобой? Ты вернешься на небо?

- Небо, - на этот раз усмешка была явственней и злей, - небо не для таких как я. Говорят, старые люди имеют привычку ворчать, вспоминая славные дни прошлого. Никогда не думал, что это касается и богов. Раньше на небе было весело. Множество божеств. Больших и маленьких, великих и не очень. Часто самой необычной и устрашающей наружности. Духи, мелкие божки селений, гурии или апсары, ублажающие нас...

- Что же изменилось?

- Многое, слишком многое. Даже и не вспомню, когда они все ушли. Наверное правда, другие времена требуют новых богов. Сейчас там всего несколько, но великих божеств. Окружили себя штатом прислужников, установили жесткие правила... Некоторые из слуг даже взбунтовались...

- Ты присоединишься к бунтовщикам?

- Старому Анхра-Каалу нет места в новом мире. Слишком долго я цеплялся за жизнь, слишком много было жертв, позволивших мне влачить свое существование. Теперь, кажется, пора.

- Ты умрешь, - в голосе старика слышалось удивление, - я думал, боги вечны.

- Ничего нет вечного ни в этом, ни в том мире. Даже боги. Особенно боги. Настает час, и мы уходим. Нет, мы не умираем в человеческом понимании этого слова, мы... засыпаем, наверное, так будет лучше всего сказать. До поры до времени. Пока в новом цикле истории, времени, а может Вселенной, вновь не понадобится забытое божество, и тогда случайная или намеренная жертва пробуждает нас к жизни. Есть только одно но - это время может никогда не наступить.

- И ничего нельзя поделать?

- Я, как и ты, не выбирал, кем рождаться. Кто-то там наверху, еще более великий, чем самый могущественный бог, решил это за нас, и мы несем каждый свой крест, как любят говорить сторонники новой религии. У бога столетия жизни, но в конце - неизвестность. У человека... люди счастливее богов. Во всяком случае, мне так кажется. Вы всего лишь непродолжительные гости в этом мире, но зато потом ваша душа переходит в новое состояние. В отличие от меня, вы проживаете цикл перерождений, жизней, чтобы в конце...

- Что в конце? - напрягся старик.

- Не знаю, - честно признался я, - может быть, знает тот, кто создал и богов и людей, а может быть тот, кто в свою очередь создал его, и так до бесконечности. Рано или поздно тебе предстоит выяснить это, но уже без меня.

- Мы... мы еще встретимся.

- Кто знает. Пути высших существ неисповедимы, но если правда, что все в этом мире появляется с каким либо умыслом, то... все может быть. Хотя, думаю, вряд ли. Каково бы ни было мое предназначение, я его уже давно выполнил.

- Когда я буду... окажусь там, я замолвлю за тебя словечко.

Я улыбнулся, на этот раз искренне.

- Спасибо. Хотя, думаю, я натворил достаточно гадости, чтобы спать до скончания времен вечным сном. Впрочем, кто знает какие критерии у высшего существа и есть ли для него понятия: добро... зло... хорошо... плохо... рационально... Он может тратить кучу энергии на то, чтобы передвинуть пылинку, а может не шевельнуть и пальцем, дабы спасти гибнущий народ, планету, солнце.

- Ты говоришь странными словами.

- Прости. В любом случае я рад, что тогда, восемь десятков лет назад, нам помешали, и я рад, что нашел тебя слишком поздно. Если слово бога, старого, умирающего бога, хоть что-нибудь значит, я тоже попрошу за тебя.

- Спасибо.

Мы замолчали на некоторое время. Два старика на исходе лет. Две разные, но прожитые жизни.

Селига опять начал мучить кашель. Поделившись с ним силой, я понял, что у меня самого ее почти не осталось. Мы оба это почувствовали.

Светлые глаза бывшего мальчишки, как тогда, встретились с моими.

- Пора, - спросил или утвердил тихий голос.

- Пора, - согласился я.

- Прощай Анхра-Каал.

- И ты прощай, Селиг.

- Удачи тебе.

- Тебе тоже.

- Странно, я совсем не боюсь.

- Я тоже, - соврал я.

Сила, жизнь, энергия уходили по каплям.

Тоненькой струйкой, легким паром остатки влаги поднялись в воздух и, закружившись, понеслись к облакам.

Два облака.

Некоторое время они летели вместе, а затем... В краткий, неуловимый миг слились или разделились, но уже одно эфирное создание, продолжало свой путь наверх. В бесконечность.

 

 

 

Рука или не рука передвинула две рядом стоящие фигурки к самому краю доски. Неосторожный локоть задевает другие фигуры: большое крылатое существо с девушкой в объятиях, молодой человек с саквояжем в руке, невысокий парень в очках, склонившейся над рукописью.

Рука мгновение думает и поправляет их.

Черная клетка. Белая клетка. Черная. Белая. Ничего не обозначают, просто так проще смотреть. Черная - белая. Белая - черная. Верх - низ. Бок.

На некоторое время рука задержалась, неуловимое движение и одна из фигур летит за край, на пол, если есть здесь пол, где валяется еще множество ей подобных.

Рука знает - когда понадобится или просто из прихоти, она протянется и выудит из беспорядочно сваленной кучи наугад, любую. Может быть, это окажется та же, что минуту назад свалилась с доски, может другая. Рука не знает. Так интереснее.

Повинуясь ее желанию, вторая фигурка начинает новое шествие к противоположному краю. У доски есть, должны быть края, чтобы там... упасть... вернуться... кто знает... Не знает даже сама рука, ведь у нее, как у любой руки есть... хозяин.

Страницы. Страницы. Страницы.

Примеры. Примеры. Примеры.

Палач и его жертва, чудовище и его жертва, бог и его жертва. Разные и похожие, совместимые и несовместимые, сведенные капризницей судьбой на краткий или не краткий миг.

Было это? Не было? Будет? Кто знает. Какая разница.

Верю - не верю.

Хочу - не хочу.

Буду - не буду.

Не верь написанному, ибо оно есть ложь. Ложь есть во зло, во благо, во спасение, а есть ложь ради лжи.

Не хоти большего, ибо это есть призрак. Призраки есть материальные, духовные и вымышленные.

Не будь... просто не будь. Или будь. Ибо бытие определяет сознание, а яйцо рождается из курицы.

Бесплотная рука передвигает фигурку, и под ней оказывается черная клетка. Впрочем, что такое черное, как не условность наделенного зрением.

Реально ли падение камня в пустыне там, где его никто не видел? Кто я - человек, которому снилось, что он бабочка, летающая над цветком, или бабочка, которая видит сон, что она стала человеком? Кем является брадобрей, когда бреет самого себя?

Примеры. Примеры. Примеры.

Мгновения. Мгновения. Мгновения.

И самостоятельная рука выводит на чистом листе бумаги:

                   Приход наш и уход загадочны - их цели

                   Все мудрецы осмыслить не сумели.

                   Где этого начало, где конец,

                   Откуда мы пришли, куда уйдем отселе? (пер. О. Румера)

* * *

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Joomla templates by a4joomla templjoomla.ru